Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Абель Уокер не может уснуть из-за шума, тяжелого дыхания и стонов Шоу и плача и всхлипов девушки. Он завидует Хирну, который мудро ушел из палатки, и жалеет, что не последовал его примеру: теперь ему приходится слышать все происходящее. Когда Шоу наконец удовлетворяется и наступает тишина, Уокер возносит благодарственную молитву и кутается в одеяло. «Наконец-то тишина и покой», – думает он, но тут рука хватает его за плечо и начинает трясти. Обернувшись, он видит потное, раскрасневшееся лицо Шоу, освещенное сбоку последними отблесками костра. Широко открыв рот, Шоу смотрит на него довольными глазами.

– Твоя очередь, – говорит он. – Если хочешь. Я ее как следует разогрел.

Уокер смотрит на девушку, потом снова на Джона Шоу. Тот улыбается и кивает, словно убеждая его в серьезности своих слов.

– Не могу, – отвечает Уокер. – Не люблю, когда другие смотрят.

Шоу удивленно фыркает.

– У тебя какие-то особые вкусы или ты практикуешь что-то постыдное, Абель? – спрашивает он. – Какие-нибудь грешки, не как у всех остальных?

– Вовсе нет.

– Выходит, просто стесняешься?

Уокер кивает, и Шоу бросает на него еще один пристальный взгляд, пожимает плечами и тянется за кожаной накидкой.

– Пойду прогуляюсь. Погляжу, что там поделывает мистер Хирн со своим знаменитым квадрантом. Позови, когда закончишь.

Шоу застает Тома Хирна в одиночестве на берегу реки – он смотрит поверх замерзшей воды на темную массу близлежащего острова. По осыпающемуся берегу над изломанным слоем сланца тонкие голые деревья, погруженные в тень, жмутся друг к другу, словно плакальщицы на похоронах. Вокруг мужчин не слышно ни звука, кроме завывания холодного ветра в деревьях, не видно ни огонька, кроме ледяного серебристого лунного света. Они стоят некоторое время в полном молчании, пока тишину не нарушает Шоу.

– Сейчас с ней развлекается юный Абель, – говорит он. – А потом, как будешь готов, можешь воспользоваться своей очередью.

– Спасибо, – отвечает Хирн. – Это уж как-нибудь без меня.

Шоу озадаченно хмурит брови и вопросительно смотрит на Хирна.

– Другой возможности у нас не будет месяца четыре, а то и больше, – говорит он. – Полагаю, мы можем найти на Бычьем озере какую-нибудь эскимоску, которая не откажет нам. Но я бы не стал на это рассчитывать.

– Я с радостью уступлю свою очередь. Вы выиграли девушку, не я.

– Да, это сделал я, но в знак дружбы предлагаю поделиться добычей.

– Думаю, ею и так уже достаточно поделились.

Шоу чуть наклоняется, поворачивает голову и всматривается в лицо Хирна.

– Тебе ее жаль, – объявляет он с улыбкой, будто сама идея кажется ему одновременно занимательной и слегка нелепой. – Понятно. Вот, значит, почему ты не хочешь присоединиться.

– Пожалуй, так и есть.

– В таком случае ты чересчур мягкосердечен, Хирн. Я ведь тебе уже говорил. Индейцы совсем не такие, как мы. Сильнейший голод или холод, от которого нам хочется орать или плакать, их едва беспокоит, так почему в делах сердечных все должно быть иначе? Внутри они огрубели, и тонкие чувства им недоступны или отсутствуют вовсе. Как еще они могли здесь выжить?

– Полагаю, так думать удобнее. Но почему вы в этом так уверены?

– Уверен, потому что имею с ними дело уже двадцать пять лет. Запомни, борьба за женщину – это индейский обычай, а не наш. Я просто последовал их примеру.

– Может быть, девушка – исключение из этого правила. Вы видели ее лицо, когда она пришла в нашу палатку. Было очевидно, что она напугана.

– Может быть, немного переживала. Но страдания – часть жизни женщины, даже в Англии. Этого невозможно избежать. Поверь, завтра она снова повеселеет. И все будет так, словно ничего и не было.

– А вдруг они больше похожи на нас, чем вам кажется? Вдруг у них такие же души, как и у нас?

– Души?! – Тут Шоу начинает громко хохотать, понимая, что Хирн говорит серьезно, и на миг эта мысль его поражает.

– Вы когда-нибудь задаетесь этим вопросом? – спрашивает Хирн.

– Нет. Должен признаться, никогда. В жизни не видел ни одной души и не держал ее в руках, и сомневаюсь, что у тебя был такой опыт, поэтому я не трачу времени на вопросы о том, кто обладает этой невидимой и неосязаемой штукой, а кто нет.

Хирн понимает, что было глупо упоминать об этом, но в тот момент от злости в голову больше ничего не приходило. По правде говоря, он понятия не имел, есть ли душа у индейцев. Да и у любого другого человека. «Возможно, души и не существует, – думает он, стоя на берегу. – Возможно, самое это понятие – иллюзия, а если это так, если в человечестве нет ничего особенного, если все мы, в сущности, одинаковы, будто скотина, которую откармливают и забивают ради пищи, то откуда нам знать, что правильно, реально и справедливо. А может быть, эти понятия вообще бессмысленны вопреки нашему истовому желанию, чтобы это было не так?» Без Бога как надежной точки отсчета в мире нет ничего достаточно неизменного, во что стоило бы верить, за что стоило бы цепляться. Он это знает уже лет десять, если не больше, но все равно постоянно забывает. «Можно вместо этого положиться на веру в наш разум, – думает он. – Но разум – лишь инструмент, совершенный и сложный механизм, маскирующий непостижимые глубины неразберихи и хаоса, которые нас окружают. Так зачем я упорно пытаюсь изменить образ мыслей человека вроде Джона Шоу, опираясь на логику и здравый смысл? Невозможно доказать что бы то ни было навсегда и без малейших сомнений одними лишь словами. Любой аргумент всегда имеет слабые или сложные места, торчащие нитки, которые на первый взгляд кажутся несущественными, но если потянуть за них, то быстро распустится весь узор. Я могу верить, что Шоу ошибается или заблуждается. Я могу чувствовать это сердцем. Но не могу объяснить или обосновать чувство несправедливости в выражениях достаточно веских и бесспорных, чтобы убедить его сойти с выбранного пути».

– Поймите, – говорит он, – я не хочу вмешиваться. Ваш с Дацанти уговор – это ваше дело, не мое, и я не хочу в нем участвовать.

Прежде чем ответить, Джон Шоу чешет бороду и осматривается по сторонам.

– Хирн, ты осуждаешь меня за то, что я нахожу время для простых мужских удовольствий? – наконец спрашивает он. – Считаешь, что это превращает меня в дикаря?

– Я этого не говорил.

– Но, возможно, все равно так думаешь. Может быть, ты считаешь, что мне должно быть стыдно за то, как я поступил