Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Они выходят на улицу и идут к грязной поляне посреди шалашей, где на шум уже собрались шесть или семь мужчин из другого племени. Хирн показывает Шоу жениха, и Шоу внимательно разглядывает его, потом смотрит на Набайе.

– Я бы сказал, что силы равны, – говорит Шоу. – Соперник, скорее всего, пошустрее, но Набайе выглядит сильнее.

Противники по-прежнему гневно смотрят друг на друга, обмениваясь оскорблениями, но спустя еще несколько минут ожесточенной брани, когда стороны соглашаются на поединок, крики умолкают, и оба лагеря расходятся, чтобы подготовиться. Пока англичане ждут у костра, Хирн замечает Кесик, наблюдающую за происходящим из тени. В ее лице не видно ни страха, ни беспомощности, хотя трудно предположить, что собственная судьба ей совершенно безразлична. «Всем приходится страдать так или иначе, – думает он. – Но женщинам труднее. Мужчина может жить отдельно, в одиночестве, без связи с другим человеком или верой, как пытался когда-то я, но женщина – нет. Ее безопасность и выживание всегда зависят от других, они всегда тесно связаны с кем-то: с мужем, с родителями, с детьми. У них нет возможности сбежать или жить отдельно. А уж стать предметом торга – подумать только! Переходить из рук в руки, словно заклад или трофей. Кто может такое вынести? Но приходится терпеть, потому что другого способа нет».

– Интересно, – обращается он к Шоу, – а им не приходит в голову спросить у женщины, кто из мужчин ей нравится больше?

Шоу качает головой.

– Северные индейцы обращаются со своими женщинами не лучше, чем мы, англичане, – с собаками или скотом, – отвечает он. – Это общеизвестно. В любом путешествии, каким бы долгим и трудным оно ни было, им приходится тянуть волокуши или горбиться под тяжелым грузом. Когда приходит время разбить лагерь, только они ставят жилища, рубят дрова для костра и готовят мясо. Они совсем не знают отдыха, разве что во сне, а когда приходит время ужина, всегда едят в последнюю очередь, поэтому, если в котелке не осталось ничего, кроме костей и хрящей, им приходится довольствоваться этим или ложиться спать голодными. И все же, несмотря на бесконечные трудности, индейская женщина никогда не будет жаловаться на свою участь, потому что с раннего детства они не видят иного обращения. Если бы они знали, как живут наши английские женщины, изнеженные и защищенные, словно фарфоровые куклы, уверен, они считали бы себя обделенными. Но в действительности они всю жизнь живут, словно дикие звери, в покорном невежестве.

Хирна не удивляет это мнение, потому что так думают многие представители Компании. Они видят в индейцах лишь отчасти людей, которые могут иметь те же потребности, но при этом лишены более высоких и тонких устремлений. Именно поэтому, возвращаясь в Англию, чиновники Компании оставляют своих детей-полукровок здесь: кажется несправедливым вводить их в общество, где им не придется рассчитывать на процветание и где их врожденные слабости будут прискорбно очевидны. Разумеется, тут можно привести и другой аргумент – что растения могут дать совсем другие плоды на другой почве, что улучшение возможно и что никакие черты человеческой натуры не предопределены и не постоянны. Но упоминать об этом в обществе людей вроде Шоу – значит заработать репутацию сентиментального и мягкосердечного человека, не замечающего суровых истин бытия.

– Как думаете, сколько ей лет? – спрашивает Хирн. – Четырнадцать? Пятнадцать?

Шоу кивает.

– Около того, – говорит он. – Поэтому они и решили побороться за нее. Это лучший возраст, пока она не начала рожать, пока она еще упруга и свежа. Сейчас она – милая девушка, чистая, словно весенний день, но это ненадолго. Через год-другой она станет такой же иссохшей и увядшей, как остальные.

Вскоре англичане видят, как соперники выходят из своих шалашей, обнаженные до пояса и намазанные медвежьим жиром. Их волосы туго стянуты на затылке. Набайе чуть ниже ростом и тяжелее. У него скошенный лоб и широко расставленные глаза. Вид у него уже недовольный и злой, словно его втянули в этот поединок против воли. Соперник кажется стройнее, спокойнее и решительнее.

– Как они определят победителя? – спрашивает Хирн.

– Они будут бороться, пока один из мужчин не сдастся, – говорит Шоу. – Индейцы, как правило, дерутся довольно честно: не бьют ниже пояса, не кусаются и не выдавливают глаза. Если, конечно, трезвые. А вот если напьются, то тут им доверять нельзя.

Зеваки подбадривают соперников криками, и они сходятся, ворча и размахивая руками, стараясь ухватить противника, обмениваются ударами и пощечинами, потом расходятся, расставив руки и широко открыв рты. Несколько минут, словно в каком-то неведомом танце, они медленно ходят из стороны в сторону, шагая то вправо, то влево, то вперед, то в сторону. Из толпы слышатся советы и указания, но соперники не спускают глаз друг с друга и не пытаются отвечать. Набайе бросается вперед, но претендент отталкивает его, отступает на шаг и выпрямляется. Они снова кружат, напряженные, сдержанные, почти благородные в своих движениях, пока вдруг, наконец, словно повинуясь безмолвной команде, не сходятся лицом к лицу, переплетясь руками и широко расставив ноги. На миг они замирают, готовые действовать, напряженные, переплетенные, и кажется, что их силы равны, но тут претендент изворачивается в сторону, тянет Набайе вперед, а потом, навалившись всем весом, валит его на землю.

– Как просто… – ворчит Шоу и отворачивается.

Набайе вскакивает, размазывая грязь и мокрую золу по груди и лицу. Дацанти подходит поговорить с ним. Набайе внимательно слушает и качает головой. Он потирает руки, снова шагает в центр круга и готовится ко второй схватке. Претендент улыбается и смеется, болтая с друзьями. Увидев ждущего Набайе, он обращается к сопернику, но Набайе стоит молча и неподвижно. Вторая схватка длится дольше первой, но заканчивается тем же. После нее Набайе встает уже медленнее. Он сгибает и разгибает руку в локте и морщится от боли. После третьей схватки у него надорвано ухо и разбит нос. Он хочет продолжить бой, но Дацанти уговаривает его уступить победу. Они еще некоторое время спорят, а потом, бросив в соперника последнее оскорбление, Набайе понуро плетется в свой шалаш.

Когда поединок завершен и Набайе с мрачным видом, весь в крови хромает прочь, Паупич крепко обнимает Кесик и тихим голосом пытается успокоить ее и утешить.

– Ты – не первая жена, которую проиграли в поединке, – говорит она. – И наверняка не последняя. Это тяжело, но, поверь, не смертельно. Кажется, этот новый парень не так уж и плох. По крайней мере, он молод. Сейчас