Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
И любимы Тобой и желанны,
Ибо избраны мы умирать пред Тобой,
Превратиться в кровавые груды,
Кровь идущих во Имя Твоё на убой
До поры запечатай в сосуды!
И когда зацветёт эта кровь, как цветы,
И наполнится благоуханьем,
За неё от убийц да востребуешь Ты —
И от тех, кто помог им молчаньем!
С идиш
Перец Маркиш
1895, Полонное (Украина) – 1952, Москва
Хо лахмо[129]
А контрабас зачем звучал тогда?
И без него б в тот день всё так же было!
Одной семьёй шёл городок туда,
Где всех ждала раскрытая могила.
Бил ветер по пергаментным щекам,
И бороды трепал у спуска к яме:
Хо лахмо! – Тот ли это хлеб, что нам,
Завещан был, как талисман, отцами?
Кто голоден – насытится сейчас!
В ров – как на пир! А стол – земля сырая!
Одетый в талес[130] старый контрабас
Один в толпе звучал, не умолкая.
Вот малхамовэс[131], словно страж у ям,
Затмил полнеба чёрными крылами!
Хо лахмо! – Тот ли это хлеб, что нам
Завещан был, как талисман, отцами?
Глотает жадно ненасытный зев,
Земля в крови, земля не просыхает.
И контрабас под свадебный напев
Невест и жён в могилу провожает.
Он помнит всё в предсмертный этот миг:
Веселья звон и грустных песен звуки.
Уже младенца сбросил в яму штык,
И мать, сходя с ума, простёрла руки.
Простёрла руки… Верно, так она
Благословляла свеч субботних пламя.
Хо лахмо! – Вот он, хлеб отцов, сполна
Насытивший нас кровью и слезами!
Так пусть же ярость хлебом станет тем,
Что кормит месть, мечу давая силу!..
А контрабас зачем звучал? Зачем?!
И без него б в тот день всё так же было!
Твоя слеза
Меня к земле твой пригибает взор,
И прерывает мой повинный лепет.
В твоих глазах – мой суд и приговор,
А между век – слезы прозрачной трепет.
В твоей слезе есть свет и глубина.
Она сосуд, наполненный до края.
Не облик мой в ней отражён – вина.
Дрожит слеза, обиду не прощая.
Она не разобьётся, как хрусталь,
Но на ресницах будет серебриться.
В ней целый мир растёт и вширь и вдаль,
Её секрет в твоём зрачке таится.
С испанского
Федерико Гарсиа Лорка
1899, Фуэнте Вакерос (Андалусия) – 1936, Гранада
Романс о луне, луне
Луна, тубероз белее,
к цыганам в кузницу входит;
глядит изумлённо мальчик,
глядит и взгляда не сводит.
Луна раскинула руки,
и пляшет ночью нагая,
своей оловянной грудью
притихший ветер смущая.
– Луна, убегай скорее!
Цыгане придут к рассвету,
и сердце твоё расплавят,
и станут ковать браслеты.
– Смотри на мой танец, мальчик.
Цыгане в дороге дальней;
к приходу их беспробудно
уснёшь ты у наковальни.
– Подковы коня я слышу.
Луна, убегай, скрывайся! —
Одежд моих белых, мальчик,
крахмала их не касайся.
Стучит в барабан наездник,
и скачет тропой безлюдной;
в цыганской кузнице мальчик
уснул и спит беспробудно.
И веки прикрыв, цыгане
идут сквозь ночь и оливы;
проносят бронзовый профиль
своих голов горделиво.
За шумом деревьев слышен
тоскливый крик козодоя;
уводит мальчика в небо
луна холодной рукою.
А в кузне плачут цыгане,
и ветер, спутник бессонных,
под свой напев провожает
в последний путь обречённых.
Сомнамбулический романс
Зелёной тебя люблю я,
зелёных деревьев кроны,
и ветер, и в море шхуна,
и конь на горе зелёной!
Всю ночь она ждёт на кровле,
у низкой ограды стоя;
Зелёные косы, тело,
и глаз серебро ледяное.
Зелёной тебя люблю я!
Как табор, месяц кочует,
и рад ему мир полночный,
и только она тоскует.
Зелёной тебя люблю я!
Как рыба, ночь ускользает.
Созвездьями льдинок иней
рассвету путь пролагает.
Смоковница ранит ветер
зазубренной веткой длинной;
агавы на горном кряже
зелёной грозят щетиной.
Лишь цокот коня не слышен.
И вот, у ограды стоя,
склонилась зелёным телом
она над горькой водою.
– Свояк, я за эту келью
готов отдать вороного.
Отдам за зеркало сбрую,
за шаль – кинжал и подковы.
Свояк, я пришёл из Кабры,
в крови, с нагорья крутого!
– Будь это в моих руках,
сбыться б твоей надежде,
да дом-то уже не мой,
и сам я не тот, что прежде!
– Свояк, дожидаться смерти
хочу среди стен старинных:
в кровати с бельём голландским
лежать на стальных пружинах.
Взгляни же, как чёрной пеной
клокочет у горла рана!
– Три сотни могильных роз
цветут на груди цыгана!
Струится тёплая кровь,
течёт по твоей одежде,
да дом-то уже не мой,
и сам я не тот, что прежде!
– Так дай хотя бы подняться,
на кровлю взойти с тобою!
На кровлю, скорей на кровлю
позволь мне взойти с тобою!
К