Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
И уносили бы прах
обугленный – в тишине,
но без печали в сердцах:
ведь нет печали в огне.
«Дружбы нет беспричинной, подобно тому…»
Дружбы нет беспричинной, подобно тому
как нет скрипки, звучащей без взлёта смычка
и ответного пенья натянутых струн —
и тогда дом надёжен, и дружба крепка.
Но любовь беспричинная есть, и она —
тот мотив, что в сердечной звенит глубине,
тот мотив, что гудеть заставляет орган,
то, что вещая птица щебечет во сне.
В той любви есть печаль – тяжесть сумрачных туч.
Есть сияние неба и сладость дождей.
И когда её образ не видят глаза,
на её аромат сердце тянется к ней.
Она знойное лето в полях у реки,
тайна утренней розы, что кровью цветёт.
А причина любви – ещё зреет она,
словно ранний, пока не налившийся плод.
Если кто-то – как будто победу над ним
одержала любовь и взяла его в плен —
по стопам моим к Храму со мною пойдёт
вслед за песней – да будет он благословен!
Ибо Храм ещё скрыт за пределом времён,
но откроется скоро в огне золотом.
И от радости вздрогнем мой спутник и я,
услыхав, наконец, разразившийся гром.
«Мальчик смотрит в окно, мальчик видит грозу…»
Мальчик смотрит в окно, мальчик видит грозу.
Говорит: «Это небо роняет слезу».
Видит молнию он: «Это Царь высоты
в звёздной кузне куёт золотые цветы».
К серебристой воде мальчик взглядом приник
и застыл, словно видит волшебные сны.
Позабыть он не может безжизненный лик
в полуночную реку упавшей луны.
Этот мальчик постиг смысл Божественных слов.
Ему нравится праздничный свет синагог.
В его сердце молитва бурлит, как поток.
Он с восторгом глядит на талиты отцов.
Как прискорбно и горько, что мы, повзрослев,
мишурой соблазнились и славой чужой!
Возвратимся, молясь с удручённой душой,
искажённого знанья сметая посев.
Потому что молитва без крови – мертва,
и не слышит Всевышний святые слова.
Ибо выросли мы, и от детства ушли
далеко —
и не движется время назад.
Только хлеб и вино и цветенье земли,
и страданья, и свадьбы, и листья шуршат.
Песня идущих
Время стоит, но земля и любое на ней существо
пролетают, проходят, текут перед взором Того,
кто даёт повеленья твореньям своим,
вселяет стремленье в сердца, посылает желание им
вставать и идти – и пока есть восход и закат,
всё кажется нам, что колёса стучат,
что мир, словно поезд, бежит под немолкнущий стук.
Но движемся – мы, а мир неподвижен вокруг.
И пройдёт ещё много похожих на нас
через спящие воды под взглядом Божественных глаз,
которые сладость и горечь, сиянье и мгла,
пока не пронзит беспокойное сердце стрела —
и к раскрытым могилам тогда унесут их тела.
Пёс и человек вечером
Пса я видел, который смотрел на ребёнка при свете вечерней зари.
Счастлив тот, с кем ребёнок в синий час говорит у двери.
Не такая судьба у полночных неприкаянных псов:
не услышат они в синей мгле человеческий зов,
ибо заперты души людей на засов.
Вот ребёнок и пёс возвращаются в дом.
Открывается дверь им навстречу – домашним теплом,
ароматом вечерним над накрытым столом.
Но тоска всех собак у пса отражается в оке,
и двуногих тоска, за которых в ночи воет зверь одинокий.
Ибо нет у них матери даже, что молится Богу и стонет:
«Где же бродит мой сын? Где он голову ночью приклонит?
Как сама эта ночь, его бедность синеет везде…
Боже мой! Даже птица – и та до рассвета ночует в гнезде!»
И бывает, в ярме бытия человек, как привязанный пёс,
бьётся в путах своих, надрываясь до слёз.
В пасть ночную из пасти дневной переходит он, не понимая,
почему от рожденья петляет дорога его роковая,
и теряется в бездне, которая ночи мрачнее,
где душа его видит под ножом голубиную шею,
и где ангельский голос сирены звучит, как свирель:
«Милый сердцу, приди! Впору будет тебе в моём царстве постель!
Тёмно-синий туман из надзвёздных спустился долин:
начинается сон – глубже самых бездонных глубин».
Человек с Богом и без Бога
Он и она – всего только двое —
счастливы оба по милости Бога;
и тот, кому жить осталось немного —
с Богом вдвоём и вдвоём с тоскою.
А тот, кто без Бога – пасынок мира:
не ствол плодоносный, не ветвь сирени,
но вянущий куст среди пасмурной тени
в дымном и смрадном дворе трактира.
И если устал человек стремиться
за зовом страстей, ибо чувствует ложь их,
то счастлив поэт, чья сжимает десница
мечту, словно гроздь виноградников Божьих.
Блажен тот, кто вслед за порывом идёт!
Блажен тот, чья кровь наполняться станет
глубинным мерцаньем рассветных вод, —
кого искушение в плен не заманит!
Ветер в месяц тишрей
Взволновал деревья в саду
этот ветер в месяц тишрей[122].
Расстаются с прелестью дней,
с ароматом травы в меду,
и с любовью, грустя о ней.
Так прощаемся мы всегда
с дорогим для нас на земле.
От плодов, созревших в тепле,
не останется и следа —
лишь пустая ветвь на стволе.