Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Увёл я её к потоку,

и ей поверив на слово,

я думал – она девица,

а был я с женой другого.

Случилось то наважденье

под ночь Сантьяго, в июле,

и лишь фонари погасли,

вокруг светляки блеснули.

Дремавшие груди тронул

я возле межи, в туманах,

и страстно они раскрылись,

как два гиацинта пряных.

Её крахмальные юбки,

дразня мой слух, трепетали,

как шёлк под змеиным блеском

ножей из калёной стали.

Сдвигали кроны деревья,

луну в свой круг не пуская,

и нёс горизонт заречный

тревожное эхо лая.

Где видит сны ежевика,

где льнут тростники к обрыву,

смешал я с песком и глиной

волос её жгучих гриву.

Я галстук сорвал нарядный —

она на платье с корсетом

четыре скинула юбки,

а я – ремень с пистолетом.

Её жемчужная кожа

была тубероз нежнее;

так свет не сияет лунный,

хрустальную россыпь сея.

А бёдра бились, как рыбы

попавшие в сеть беспечно;

то знойным пылали жаром,

то стыли прохладой млечной.

И звёздной ночной дорогой,

прекрасней которой нету,

без шпор и узды скакал я

до первых лучей рассвета.

Я вёл себя с ней достойно,

ведь красит гордость мужчину.

Следы моих поцелуев

она унесла – и тину.

И я не скажу, какие

слова с её губ слетали;

как лезвия, стебли лилий

речной туман рассекали.

Совсем не под стать цыгану

рассудок терять от страсти;

я ей подарил шкатулку,

браслет надел на запястье.

Но я в неё не влюбился,

не стал с ней встречаться снова —

напрасно в ту ночь я верил

лукавой жене другого.

Луна скитается в небе,

кружит над горной долиной.

Из пасти летнего зноя

доносится рык тигриный.

Тугие нервы пустыни

железом давят на плечи,

и стелется рыжей шерстью

кудрявый воздух овечий.

Как зубья пилы на теле,

сочащейся раны мета,

и мёртв горизонт, пронзённый

стрелой палящего света.

Тамар послышалось ночью,

что в горле птицы запели.

Звучат ледяные бубны,

и голос лунной свирели.

И юной пальмы стройнее,

встаёт на краю балкона,

давая коснуться ветру

своей груди обнажённой.

Тамар у перил балкона

поёт в тишине, нагая,

а рядом с принцессой стынет

замёрзших голубок стая.

Амнон, худой и высокий,

глаза устремил на стену.

Взвивается чёрный волос,

клокочет на бёдрах пена.

Глядит на сестру в молчанье

глазами полными стона.

Мечта безумная зреет

в его груди воспалённой.

Тамар перед ним сияет

своим обнажённым станом,

и отблеск сиянья виден

на лике луны чеканном.

Под утро Амнон в постели

лежит, не прикрыв зеницы,

где волны страданья плещут,

где крыльями машут птицы.

Песком красно-бурым сёла

тревожный рассвет заносит;

то взоры лучей на розы,

то на георгины бросит.

Сухие недра колодцев

безмолвие льют в кувшины.

Звучит прелюдией смерти

недобрый шорох змеиный.

Амнон, измождённый, стонет,

мечась на постели белой.

Горячий бред лихорадки,

как плющ, обвивает тело.

Тамар в тишину алькова

вошла, неслышно ступая,

прозрачным дыханьем утра,

ручьём голубым Дуная:

«Тамар, зарёй ослепляя,

прильни к моему изголовью!

Воланы твои на платье

моей окрашены кровью!» —

«Оставь меня, брат! Не трогай

губами жаркими спину!

Как будто жужжит над нею

безжалостный рой пчелиный» —

«Тамар, твои груди скользки,

как две золотые рыбки,

а кончики нежных пальцев

в цветок превратились гибкий».

В просторных конюшнях царских

гнедые кони заржали.

Под яростным солнцем лозы

склонились в немой печали.

Уже разорвано платье,

и тёплой струйкою алой

на вышитом царском шёлке

рисуют следы кораллы.

Какие горькие крики

взметнулись великим стоном!

Какое множество туник

запело кинжальным звоном!

Чернеют хмурые лица,

как будто увиты крепом,

и бронзой мерцают бёдра

под мёртвым каменным небом.

И возле Тамар цыганки

с цветущей розы руками

росу собирают, плача

над сорванными лепестками.

В закрытых альковах кровью

залиты белые ткани.

Проснулись гроздья и рыбы

под флейты рассветной рани.

Вскочил на коня насильник,

стреляют солдаты с башен;

Спасаясь от мести, скачет

Амнон, безумен и