Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

И она поняла, что любила его, и корнями врасти

он сумел в её плоть – но ветвям никогда не цвести.

После смерти моей, – он сказал, – при мерцанье свечей

ты искать меня будешь в колодцах бессонных ночей,

и мой голос услышишь, как не слышала голос ничей.

И когда говорил он и сдерживал чувства едва,

до гортани дошло его сердце, и кровью сочились слова,

как у тех, кто в стремлении к Богу достигают высот.

И она увидала, как птицы прервали полёт,

и в росе, на земле, их тела, ибо траур затмил небосвод.

И когда его в саване опускали в могилу,

лишь она не рыдала, точно слёз только ей не хватило.

Но сейчас она плачет, и ей жарко от слёз на щеках,

а в душе её холод – как пасмурный лёд в облаках.

И похожа она на обрубленный ствол – только крону волос

лесоруб ей оставил, а ветви срубил и унёс.

Сядет ворон на крону, крича и пугая бедой,

и ушедший привидится ей, но не мёртвый – живой,

и в пейзажах ночных – лик его, отражённый луной.

И она вспоминает, каким в неге ночи он был вожделенной,

и каким – когда оба сидели они у стола.

А мужчины, чья страсть заставляла звенеть её вены —

без влекущей мелодии той что ей бычьи мужские тела!

И она одинока над пропастью ночи бессонной.

В каждом взгляде тоска: и когда говорит и молчит.

Не взошло его семя, или Бог затворил её лоно,

но он пел, её муж, и в ушах её снова звучит

его голос, как прежде: не мертвенно-тусклый.

А она – посреди пересохшего русла.

Глаза спелых ягод темнее, и гладкая кожа на веках,

и крепкое тело – как мрамор, и нити волос, будто струны.

А жизнь её – серые ночи: как воды в ноябрьских реках,

как пристань, к которой не могут причалить фрегаты и шхуны.

Бывало, любила она засыпать в полнолунье одна.

Теперь же не хочет тонуть в море лунном на вдовьей постели,

и быть, как ладья, над которою встала волна,

и нет рядом рук, что направить штурвал бы сумели.

Те руки мертвы, но они обнимают её,

и в комнате воздух лесной с ароматами смол и цветенья.

Как это случилось, что стынет пустое жильё,

и ей не вернуть никогда то, что отнято вдруг у неё:

тот облик живой, унесённый рекою забвенья?

И она говорит: «Если я захочу переплыть океан,

и вернуться к звеневшим в нашей юности колоколам,

прежде чем я прибуду туда – он окажется там.

Ещё раньше, чем в гавань корабль войдёт сквозь туман,

и гудки его дальние будут слышны,

встанет этот умерший в оранжевом свете луны.

Зазвучит его голос, не скроет лицо его мгла.

Существует он в мире – а во мне всё сгорело дотла.

Потому не уйду я отсюда, ведь я – будто ствол,

что срубил дровосек и оставил у свежего пня

там, где в землю корнями он врос и расцвёл.

Но обрублены ветви его, и он гол.

Ароматами нарда весна окружает меня,

но во мне та же боль и весной и зимою кричит:

то, что вместе и врозь – эхо всех голосов.

В полночь смолкнут они, только голос один не молчит,

и кукует кукушка из старых часов.

Если б снова, рукою Всевышнего взят,

я поставлен был Им у скрещенья дорог,

я бы выбрал тропу, где остались следы моих ног,

по которой я шёл до сих пор – и с неё не свернуть,

ибо там, с двух сторон, кипарисы горят,

и погибнет посланец оставивший путь.

Если странником Божьим пойду я босым,

предвестником Царства, открытого взорам моим,

зелень трав я увижу, закатных небес красоту,

золотые каштаны и гроздья сирени в цвету.

И хрустальные реки, и лодки на них, как во сне,

И залитые солнцем поля будут видеться мне.

Разноцветье лугов и колодезный сруб,

и покой предвечерья, окутанный дымом из труб —

с ними сердце моё и движенья неслышные губ!

Божий странник, грядущего Царства пророк,

видит край благодатный: колосья, цветы и поток.

Звуки бубнов он слышит и песни призывные хора

ханаанских красавиц, жриц страстных Пеора,

манящих к шатрам, к полумраку, где веет прохлада,

к изваянью Астарты у ворот заповедного сада.

Только он – странник Божий к Святыне идущий босым:

орёл величаво парит в диске солнца над ним.

Он – предвестник, чьё пламя сжигает сердца,

воспевает он пламя, ослепляет сияньем лица.

В огне его песня, и сам он в огне – до конца!

По велению глаз моих, видевших ад, вопли сердца вложивших мне в грудь, как каменья, и по воле тех чувств, что прощать мне велят, но пришли уже дни, когда нету прощенья – вот даю я обет, обещаю стократ: помнить всё и не ведать забвенья!

До последнего рода жить памятью той,

до предела времён, до последнего срока!

Пусть опорой мне в этом Закон будет мой.

Поклянусь: не пройдут ночи гнева без прока!

Ибо если дневною займусь суетой —

значит вновь не извлёк я урока.