Твоё идеальное чудовище - Филиппа Фелье

– Дарин, ну пожалуйста!

Голос Тима, настойчивый, чуть хрипловатый от натуги, прорезает гул воды в ушах. Не здесь. Не сейчас. Тогда.

Я замираю. Пальцы сжимаются вокруг куска мыла. Вода течет по спине.

Я стояла на крохотной кухне, вытирала ту же тарелку, кажется, в сотый раз. За окном снег и ранние сумерки.

– Ты же обещал остаться дома. У тебя завтра экзамен, – сказала я, даже не оборачиваясь.

Он подскочил ко мне, выхватил тарелку.

– Я сдам! Это же просто посиделки. Все ребята будут. Я… должен быть там.

В его глазах мелькнуло что-то лихорадочное, незнакомое. Не просто желание погулять. Страх?

– Какие ребята? Ты же почти ни с кем не общаешься.

Я наконец посмотрела на него. Он нервно теребил край своего свитера.

– Тим, что происходит?

– Ничего! Все нормально.

Он солгал. Я это поняла сразу. Но усталость была сильнее. Сильнее интуиции, сильнее страха. Я видела, как он закрывался в себе последние месяцы. И вдруг проблеск интереса.

– Просто… мне нужно быть в теме. А то из проекта выгонят. И, знаешь что? Поехали со мной. Тебе нужно развеяться. Там будет весело, точно тебе говорю.

Он смотрел на меня своими большими, почти детскими глазами. Глазами мальчика, который потерял родителей и теперь видел во мне и сестру, и надзирателя. Я ненавидела эту роль. Ненавидела себя в ней.

– Два часа, – выдавила я. – Ровно.

Он расцвел, обнял меня так крепко, как давно не обнимал.

– Ты же поедешь со мной?

– Что мне там делать, среди твоих друзей?

– Отдыхать. Расслабляться. Заводить новые знакомства. М?

Я не хотела ехать. Но и отпускать его одного было… не по себе.

– Ладно. Поедем вместе.

– Я знал, что ты не откажешь. Ты лучшая! Спасибо!

А я стояла, как идиотка, и гладила его колючую стрижку, глотая тревожный ком.

Лучшая. Да, конечно. Лучшая в том, чтобы привести его на бойню.

Я открываю глаза. Вода уже обжигающе горячая. Кожа на груди и животе расцарапана до ран, но я все еще чувствую его. Его гель. Его запах. Его пальцы там, где их быть не должно.

«Тебе ведь нравится, Мышка… И мне нравится».

Истерика поднимается из самого горла. Я съезжаю по кафельной стене. Сажусь на дно душевой. Колени прижаты к груди. Вода бьет по затылку, по плечам. Я задыхаюсь.

Я поднимаю руки и вижу на запястьях красные полосы от его хватки.

«Кончи для меня, Дарина».

Мое тело… предатель.

Оно предало меня с первой же минуты. Предало меня вчера, предало сегодня. А я предала брата своим бездействием. Своей усталостью. Своим желанием, чтобы хоть на одну ночь все было «нормально».

Мы оба – предатели. Он связался с чем-то темным. А я… я только что кончила от рук убийцы своего брата. И мне понравилось.

Рыдание вырывается наконец наружу – громкое, дикое, полное отвращения к себе.

Я выключаю горячую воду. Оставляю ледяную. До крика холодную. Сижу под ней, дрожащая и грязная. Всё равно грязная.

Пока не приходит благословенная тьма.

…Сквозь вату беспамятства пробивается далёкое ощущение. Резкий скрежет рычага. Вода замолкает. Ледяные иглы исчезают. Меня укутывает тепло. Сильные руки, не церемонясь, выдёргивают меня с кафельного дна. На мгновение мелькает запах – айсберг и перец, смешанные с резким и горьким больничным запахом. И темнота…

Кай

Ловлю вибрацию телефона на холодном стекле тумбы. Экран светится в полумраке коридора.

«Док».

Блядь.

Именно сейчас. Когда у меня в груди трещина. А по спальне разлит солёный запах её слёз.

Поднимаю трубку, прижимаю к уху. Молчу.

– О, живой, – голос Дока как ледяной скальпель в стерильном лотке. – Уже думал, ты свою последнюю картину написал.

– Говори, – тихо говорю я. Смотрю на дверь в спальню. Из-за неё доносятся тихие всхлипы. Режут по живому.

– С твоим пациентом проблемы.

Внутри всё замирает. Пациент. Брат Мышки.

– Какие?

– Ну, знаешь… – Док тянет, наслаждаясь паузой. Слышно, как он что-то перекладывает, звенит стекло. – Обычный послеоперационный бунт организма. Кровотечение внутреннее. Не критичное, но… паренёк не железный. Кровопотеря приличная.

Я закрываю глаза. В Висках стучит. Мысль возникает быстрее, чем я успеваю её поймать: Она не переживёт. Не переживёт, если он сдохнет. Не после того, что было. Не после этих слёз.

А я не хочу видеть её разбитой.

– И что? Перелей ему, – бросаю, пытаясь сохранить ровный тон.

– О, гений! – Док фальшиво восхищённо присвистывает. – А я и не подумал. Только вот незадача: группа у него редкая. АВ отрицательная. У меня такого запаса нет. В городе – тоже. Заказ из центра – минимум сутки. У него, считай, часов восемь, не больше.

Пауза повисает тягучая, как кровь.

– Хотя… – Док продолжает, и в его голосе появляется едва уловимая змеиная нотка. – У тебя же уникум, Художник. Первая отрицательная. Всем подходит. Как раз то, что доктор прописал. В смысле – я прописал.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Он просит мою кровь. Для её брата.

Мысль дикая, абсурдная. Часть меня в том пацанёнке. В том, ради кого она готова на всё, даже умереть. Значит, с какой-то стороны, спасая его, она будет спасать и меня?

– Ты серьёзно? – выдавливаю я.

– Абсолютно. Ты же не хочешь, чтобы твой главный художественный проект впал в необратимую кому горя и страданий? – Док говорит легко, но каждое слово колет иглой. – Кровь, это просто жидкость, Кай. Ты не мало её пролил. А тут… шанс пролить с пользой. Для будущих… э-э-э… шедевров.

Чёртов циник прав. Если Тим умрёт, Дарина… сломается окончательно. Исчезнет, оставив после себя только оболочку. А мне нужна она. Вся. Со своей яростью, слезами. Со своей… жизнью.

Мне нужна её улыбка.

– Сколько? – спрашиваю скорее по привычке.

– Не смертельно для тебя. Но для него шанс.

– Еду.

– Умный мальчик, – док шёлкает зажигалкой. Говорит с зажатой сигаретой во рту: – Только побыстрее. И, Худохник…

Его тон на секунду теряет насмешливую лёгкость. Становится плоским,