Твоё безумное чудовище - Кристина Миляева

Они снова были везде — двое, одинаковых, неразделимых. Но теперь это не пугало. Теперь это было именно тем, что мне нужно. Забвение. Единение. Любовь.

Я кончила быстро, выгнувшись дугой, вцепившись в Лёхины плечи. А потом они вошли в меня — одновременно, как тогда, но мягче, бережнее, давая привыкнуть, давая насладиться каждым мгновением.

— Спасибо, — прошептала я, когда всё закончилось, и мы лежали втроём, мокрые, запыхавшиеся, счастливые. — Спасибо, что вернули меня.

— Всегда пожалуйста, — усмехнулся Дима, целуя меня в висок.

Потом мы лежали в огромной джакузи, которую Лёха где-то откопал в недрах этого странного дома. Горячая вода пузырилась вокруг, расслабляя мышцы, смывая усталость и страхи. Я сидела между ними, прижавшись спиной к груди Лёхи, положив ноги на колени Диме.

— Знаешь, — сказала я задумчиво, глядя на пузырьки, — я никогда не думала, что буду вот так… с двумя. И уж точно не думала, что мне это понравится.

— А тебе нравится? — спросил Дима, поглаживая мою голень.

— Да, — честно ответила я. — Несмотря ни на что. Или… благодаря?

— Благодаря чему?

— Вам. Тому, как вы со мной. Даже когда похитили и заперли, я чувствовала… не знаю… заботу? Странно звучит, да?

— Немного, — усмехнулся Лёха. — Но мы понимаем.

Тишина. Только бульканье воды и наше дыхание. Потом Дима сказал:

— Надо решить, что делать с твоим отцом.

Я вздрогнула. Боль от его слов ещё не утихла, но теперь к ней примешивалось что-то новое. Злость. Обида. Желание отомстить.

— А что можно сделать? — спросила я холодно.

— Много чего, — Лёха повернул меня к себе, заглядывая в глаза. — Он бросил тебя. Сказал, что ты можешь сдохнуть. Такое не прощают.

— Я знаю.

— Мы могли бы… — Дима запнулся, подбирая слова. — Мы могли бы заставить его пожалеть. Не убивать, нет. Но наказать.

— Как?

— У него бизнес, репутация, семья. Всё это можно разрушить. Медленно, методично. Чтобы каждый день он просыпался и думал: «А что ещё у меня отнимут сегодня?».

Я молчала, обдумывая. Месть. Сладкое слово. Раньше я бы ужаснулась самой мысли об этом. Но сейчас, после того, что он сделал, после того, как легко отказался от меня…

— Я хочу, — сказала я твёрдо. — Я хочу, чтобы он заплатил. Не знаю как, но чтобы заплатил.

— Хорошо, — кивнул Лёха. — Значит, будет.

— Но есть одна проблема, — добавил Дима. — Наш отец. Он тоже хочет акции и, скорее всего, захочет тебя убрать. Мы не дадим, но придётся как-то выкручиваться.

— Что за человек ваш отец? — спросила я.

Близнецы переглянулись.

— Сложный вопрос, — ответил Лёха. — Он вырастил нас, но не из любви. Из расчёта. Мы были для него инструментом. И до сих пор остаёмся.

— А вы?

— А мы… — Дима усмехнулся. — Мы выросли и поняли, что не хотим быть инструментами. Но пока приходится играть по его правилам.

— И долго ещё?

— Пока не наберём достаточно сил, чтобы стать независимыми.

Я посмотрела на них — на своих мужчин, своих близнецов, свою странную, неправильную семью. И вдруг поняла, что хочу им помочь. Хочу быть с ними в этом. Хочу мстить вместе с ними.

— Я с вами, — сказала я. — Во всём.

Они улыбнулись — одинаково, синхронно. И в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— Значит, вместе, — подвёл итог Лёха. — Против всех.

— Вместе, — эхом отозвался Дима.

А я просто прижалась к ним крепче, чувствуя, как вода пузырится вокруг, смывая последние остатки страха и одиночества. Теперь у меня была семья. Странная, опасная, но моя. И я не отдам их никому.

Неделя после того разговора в джакузи пролетела как один долгий, тягучий сон. Я почти не выходила из комнаты — не потому что меня запирали, а потому что не хотела. Здесь, в этом странном доме посреди леса, с двумя мужчинами, которые одновременно были моими тюремщиками и моими спасителями, я чувствовала себя… в безопасности. Впервые за долгое время.

Лёха и Дима окружили меня заботой, от которой я сначала отвыкла, а потом начала принимать как должное. Они приносили еду, делали чай, кутали в пледы, когда я мёрзла, хотя в доме было тепло. Они развлекали меня разговорами, рассказами о своём детстве в детдоме, о том, как выживали на улице, как попали к приёмному отцу, который сделал из них то, чем они стали.

— Мы не сразу стали такими, — говорил Дима, лёжа рядом со мной на кровати и перебирая мои волосы. — Сначала мы просто хотели выжить. Потом — стать сильными. А потом… Потом мы перестали задавать вопросы.

— А сейчас?

— Сейчас мы хотим быть с тобой, — ответил Лёха с другой стороны. — И чтобы ты была счастлива.

— Счастлива? — я горько усмехнулась. — После всего, что было? Это возможно?

— Всё возможно, — сказал Дима. — Если захотеть.

Я хотела. Очень хотела. Но внутри сидел холодный ком страха и обиды, который не давал дышать полной грудью. Мысли об отце возвращались снова и снова, как заезженная пластинка: «Можете убивать, мне плевать». Эти слова въелись в подкорку, отравляли каждую минуту покоя.

— Я не знаю, как жить дальше, — призналась я однажды вечером. Мы сидели у камина — в доме оказался и камин, настоящий, с живым огнём. Я смотрела на языки пламени и чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Он сказал, что я могу сдохнуть. Родной отец. Как после этого вообще хотеть жить?

Лёха взял мою руку, сжал в своей ладони.

— Ты хочешь жить не для него. Ты хочешь жить для себя. И для нас.

— А если я не знаю, как?

— Научим, — просто ответил Дима. — Будем учить каждый день, пока не получится.

Я посмотрела на них — на два обеспокоенных лица, на две пары тёмных глаз, в которых светилась такая искренняя тревога, что у меня перехватило дыхание.

— Почему вы? — спросила я шёпотом. — Почему именно вы двое? Из всех людей