Твоё безумное чудовище - Кристина Миляева

— Пусти! Ненавижу! Всех ненавижу!

— Тише, тише, — я прижимал её к себе, пытаясь согреть. — Я здесь. Мы здесь. Никуда не отпустим.

Подбежал Димка с фонарём и курткой. Мы вдвоём закутали её, прижали к себе, согревая дыханием, руками, телами. Она дрожала так сильно, что зуб на зуб не попадал, но уже не вырывалась. Только плакала навзрыд, уткнувшись мне в грудь.

— Зачем? — шептала она сквозь слёзы. — Зачем вы меня вернули? Ему плевать, всем плевать…

— Нам не плевать, — Димка гладил её по голове, по спутанным волосам. — Нам не плевать, маленькая. Ты теперь наша. Помнишь? Навсегда.

— Но вы же… вы хотели меня убить, — всхлипнула она. — Я слышала… про части тела…

— Это отец хотел, — сказал я жёстко. — А мы — нет. Мы никогда бы не сделали тебе больно. Никогда.

Она подняла на меня глаза — красные, опухшие, но в них уже не было только отчаяния. Там теплилась надежда.

— Правда?

— Правда, — ответили мы хором.

Я подхватил её на руки и понёс обратно к дому. Димка светил фонарём, придерживая куртку, чтобы не слетела. Арина обвила руками мою шею и прижалась щекой к груди.

— Холодно, — прошептала она.

— Сейчас согреемся, — пообещал я. — Дома согреемся.

Домой. Я сказал «дома». И это слово прозвучало правильно.

Мы внесли её в комнату, уложили в кровать, укутали одеялами. Димка принёс горячий чай, я растирал её ледяные ноги. Она смотрела на нас и молчала. Потом вдруг спросила:

— А что теперь? Если папа не отдаст акции… если он правда меня бросил… Что со мной будет?

Мы переглянулись.

— Ты останешься с нами, — ответил Димка. — Если захочешь.

— А если не захочу?

— Захочешь, — я взял её за руку. — Потому что мы тебя не отпустим. И потому что ты сама этого хочешь. Признайся.

Она долго молчала, глядя на наши руки, сжимающие её ладонь. Потом еле слышно сказала:

— Хочу.

И это было лучшее «хочу» в моей жизни.

Я проснулась оттого, что кто-то гладил меня по волосам. Мягко, почти невесомо, но достаточно, чтобы выплыть из тяжёлого, липкого сна. Открыла глаза и увидела над собой два одинаковых лица, склонённых с тревогой и нежностью.

— Доброе утро, — тихо сказал Дима. — Как ты?

Я попыталась вспомнить вчерашнее. Лес. Холод. Отцовский голос из динамика: «Можете убивать, мне плевать». И руки, которые несли меня обратно, согревали, баюкали. И слова: «Ты теперь наша. Навсегда».

— Жива, — ответила я хрипло. — И, кажется, не замёрзла насмерть.

— Хорошо, — Лёха улыбнулся, и эта улыбка на его обычно жёстком лице выглядела удивительно тёплой. — Мы боялись, что ты простудишься после вчерашнего. Но, кажется, обошлось.

Я прислушалась к себе. Тело ныло — мышцы болели после вчерашнего бега по лесу, царапины на ногах саднили. Но внутри было странное спокойствие. Будто я наконец перестала бороться и просто приняла то, что есть.

— Мой отец… — начала я, и голос дрогнул.

— Не надо, — перебил Дима. — Не думай о нём.

— Но он сказал…

— Мы знаем, что он сказал. И это ничего не меняет. Ты здесь. С нами. И мы не позволим ему или кому-то ещё причинить тебе боль.

Я посмотрела на них — на своих похитителей, своих мучителей, своих… любимых? Слово показалось диким, но оно вертелось на языке.

— Почему вы… — я запнулась, подбирая слова. — Почему вам не всё равно? Вы могли бы… ну, сделать то, что он сказал. Убить меня и забыть.

— Не могли бы, — Лёха взял мою руку и поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Не смогли бы. Даже если бы захотели.

— А вы хотели?

— Нет, — ответили они хором. И это «нет» прозвучало так искренне, что у меня защипало в глазах.

Я села на кровати, прижимая одеяло к груди. Они сидели рядом — два огромных мужчины, два хищника, которые смотрели на меня с такой нежностью, будто я была самым ценным сокровищем в мире.

— Я не понимаю, — прошептала я. — Всё это… Вы похитили меня, запирали, мучили… А теперь… Теперь ведёте себя так, будто я ваша…

— Ты наша, — перебил Дима. — И мы твои. Это трудно объяснить, но… Мы сами не ожидали.

— Когда мы увидели тебя в первый раз, — добавил Лёха, — что-то щёлкнуло. Ты стала наваждением. А когда ты оказалась здесь, когда мы узнали тебя… Это перестало быть игрой. Стало чем-то настоящим.

Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Странное, неправильное, но такое желанное тепло.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего?

— Всего. Себя. Вас. Этого места. Того, что чувствую.

Дима протянул руку и убрал прядь волос с моего лица.

— Страх — это нормально. Мы не торопим. Мы будем ждать столько, сколько нужно.

— А если я не хочу ждать? — вырвалось у меня. — Если я хочу… забыться? Не думать ни о чём? Чтобы вы помогли мне забыть?

Они переглянулись, и в их глазах вспыхнуло что-то знакомое — тот самый голод, который я видела раньше. Но теперь в нём было что-то ещё. Нежность. Забота.

— Ты уверена? — спросил Лёха.

Вместо ответа я отбросила одеяло и потянулась к нему.

Это было по-другому. Не так, как в первую ночь, когда они брали меня жёстко, властно, ломая сопротивление. Теперь всё было иначе.

Дима целовал меня медленно, смакуя каждый миг, изучая губами мои губы, шею, ключицы. Его руки скользили по телу, но не сжимали до боли, а гладили, успокаивали, дразнили.

Лёха сел у изголовья, взял мою руку и прижал к своей груди — давая почувствовать, как бьётся сердце. Часто, сильно, как у меня самой.

— Мы здесь, — шептал он. — Мы никуда не уйдём.

Дима спустился ниже, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону коленей. Я выгибалась, ловя каждое прикосновение, но теперь это было не пыткой, а наслаждением.

— Можно? — спросил он, останавливаясь у самого сокровенного места.

— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста.

Он коснулся языком, и я закричала — не от боли, от