Твоё безумное чудовище - Кристина Миляева

Я снова вскочила, подбежала к двери, заколотила с новой силой.

— Выпустите меня! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Тишина.

Я била до тех пор, пока кулаки не заболели, пока не сорвала голос. Потом сползла по двери на пол, свернулась в клубок и заплакала. Слёзы текли по щекам, падали на грудь, на колени, на пушистый ковёр. Я плакала от страха, от отчаяния, от непонимания того, что происходит.

И вдруг услышала звук. Щелчок. Где-то сбоку.

Я замерла, перестав дышать. В стене, рядом с кроватью, бесшумно открылась панель. Оттуда, словно в дорогом отеле, выехал поднос. На подносе — тарелка с едой: запечённая рыба, овощи, рис. Бокал с водой. Бокал с красным вином. Серебряные приборы.

Я смотрела на это как на чудо. Еда. Меня кормят. Значит, меня не собираются убивать сразу. Значит, у меня есть время.

Я подползла к подносу на коленях, всё ещё прикрываясь руками, хотя в комнате никого не было. Руки тряслись, когда я взяла бокал с водой и жадно выпила. Горло саднило от крика, вода показалась невероятно вкусной.

Потом я посмотрела на еду. Она выглядела аппетитно, пахла вкусно. Но есть ли там что-то? Снотворное? Наркотики?

Я замерла, глядя на рыбу, и вдруг поняла: если бы они хотели меня накачать, они бы сделали это сразу. Им не нужно подмешивать что-то в еду — я и так в ловушке. И если меня кормят, значит, хотят, чтобы я была в хорошей форме. Для чего-то.

Для того, что висело на той стене.

Я снова посмотрела на коллекцию игрушек, и внутри всё похолодело. Есть расхотелось мгновенно. Я отодвинула поднос, снова свернулась в клубок и замерла, глядя на дверь.

Что будет дальше? Когда они придут? Кто они — Дима, Лёха или оба сразу? И что они со мной сделают?

В зеркальном потолке я видела себя — маленькую, голую, беззащитную. И вдруг, сквозь страх, пробилась странная, пугающая мысль: а что, если то, что я увидела в кабинете куратора, — это только начало? Что, если меня ждёт не просто насилие, а что-то большее? Что-то, от чего кровь стынет в жилах и одновременно закипает внизу живота?

Я затрясла головой, отгоняя эту мысль. Нет. Нельзя. Это ужасно. Это чудовищно. Я должна думать о побеге, а не о…

Но тело не слушалось. Оно помнило ту сцену — широкие плечи, ритмичные движения, Наташины ноги в чулках, обхватывающие мужскую талию. Оно помнило, как от этого зрелища внутри разливался жар. И сейчас, лёжа на этой кровати, голая, беззащитная, перед стеной с игрушками, я чувствовала тот же жар.

Это было безумие. Чистое безумие. Но отрицать это было невозможно.

Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Страх никуда не делся — он был здесь, тяжёлый, липкий, сковывающий движения. Но под ним, глубже, пульсировало что-то другое. Любопытство. Ожидание. И да, возбуждение.

— Что со мной не так? — прошептала я в пустоту.

Ответа не было. Только тихий гул вентиляции и моё собственное дыхание, слишком частое, слишком прерывистое.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на дверь. Еда на подносе остыла. Вино осталось нетронутым.

И вдруг дверь открылась.

Дверь открылась бесшумно, как и всё в этом доме. Я вошёл, и свет из коридора упал на кровать, высвечивая её фигуру — маленькую, сжавшуюся в комок на чёрных простынях. Арина. Моя. Наша.

Она дёрнулась, когда увидела меня, вжалась спиной в изголовье кровати, пытаясь прикрыться руками, хотя прикрывать там было нечего. Глаза огромные, полные ужаса, на щеках дорожки от слёз. Губы дрожат. Идеально.

Я закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, давая ей время рассмотреть меня. Пусть видит. Пусть привыкает к мысли, что отсюда не сбежать.

— Дима? — выдохнула она, и в этом выдохе смешались надежда и ужас.

— Почти, — усмехнулся я, медленно приближаясь. — Я Лёха. Его брат. Тот самый, который трахал Наташу на столе куратора, пока ты подглядывала в щёлку.

Она побелела ещё больше, если это вообще было возможно. Губы задрожали сильнее, по щекам снова потекли слёзы. Но где-то в глубине этих испуганных глаз мелькнуло что-то ещё. Узнавание. И да, возбуждение. Я не ошибся.

— Ты… вы… — прошептала она, заикаясь. — Зачем? Что вам нужно?

— Всё по порядку, — я сел на край кровати, и она дёрнулась, пытаясь отползти, но упёрлась спиной в изголовье. Дальше некуда. — Что нам нужно? Во-первых, акции твоего папочки. «Сокол-Строй», кажется? Очень нужная вещь для нашего отца. Во-вторых… — я сделал паузу, наслаждаясь её взглядом, — ты.

— Я? — переспросила она, и в голосе прорезалась истерика. — Я не… я не понимаю…

— Сейчас поймёшь, — я протянул руку и взял её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Кожа была нежной, тёплой, под пальцами бился пульс — часто, испуганно. — Ты очень красивая, Арина. Мы с братом это заметили сразу. И решили, что такая красота не должна пропадать зря. Ты станешь нашей игрушкой. На какое-то время. А когда папа отдаст акции — может, и отпустим. Если хорошо себя будешь вести.

Слёзы текли по её щекам, капали мне на руку. Она пыталась вырваться, но я держал крепко.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Я сделаю всё, что скажете. Папа заплатит. Он всё отдаст. Только не трогайте меня.

— Поздно, — я отпустил её подбородок и встал, проходя к стене с игрушками. — Поздно просить не трогать. Ты уже здесь. И мы тебя уже трогали, пока ты спала. Раздевали, мыли, укладывали. Я лично вытирал тебя полотенцем. Ты даже не пошевелилась — так крепко спала после укола.

Она зарыдала в голос, закрыв лицо руками. А я взял с полки первое, что попалось — кожаные наручники с мягкой подкладкой. Подошёл к кровати.

— Руки дай, — приказал я.

— Нет! — она забилась, пытаясь отползти, но я схватил её за лодыжку и дёрнул на себя. Она с визгом растянулась на простынях, пытаясь вырваться. Я навис сверху, прижимая её к кровати своим весом.