Кинопольский волк - Александр Накул

— Захлебнулся в пищевых отходах.

— Достойное погребение! Кстати, а что с Церковью?

— А Церковь сумела отмазаться, так что мечта Курочкина о христианском экстремизме пока остаётся несбыточной. Отец Вальтер Ким лежал с сердечным приступом, а Гудзенко действовал по своей инициативе. Его имени нет даже в официальных списках её служителей.

— Кстати, о списках. Удалось вытащить таблицы Кинеля?

— Память в смартфоне спеклась, а компьютер так и не вскрыли. По твоему совету перерыли весь стол, но бумажки с паролями не нашли. Помучались, помучились, а потом отец попросил просто взять и стереть диск начисто. Ему компьютер нужнее, чем компромат.

— То есть, связь с Церковью Воссоединения не доказана?

— Не была бы доказана, если бы отец Вальтер Ким не перепугался и не дал таких показаний, что их вся прокуратура читает и начитаться не может. Самое удивительное, утверждает, что сам в Церкви не состоял и всячески с ней боролся!

— В его работе без наглости никуда. С Лучевским всё в порядке?

— Выжил. Когда за нами гнались с дубинками, он их попытался отвлечь и вывести в другую сторону. И представляешь — сам ухитрился заблудиться в заповеднике. Всю ночь их водил, в конце концов затащил их в болото, пытался потом оттуда вывести, но ничего не вышло. Оказывается, он тоже немного герой.

— Мы все немного герои. А что с теми ребятами, которые из «Лесной Сказки»?

— Лугаревич выжил.

— Напомни, кто он внешне. Я их по фамилиям не знаю.

— Который со светлыми волосами. Череп крепкий попался, ничем не пробьёш. Как полнолуние спало, отвезли в поликлинику. Потом спохватились и ночью выкрали. Теперь у твоего дяди в клинике лечится, у бывших ассистентов. Били неумело, только кожу разодрали. Даже сотрясения нет.

— Да уж, он живучий. С бизнесом Кинеля разобрались?

— Рвут на куски помаленечку. Самое вкусное забрали волки, а бывшие партнёры косточки догрызают. Все довольны. Только завод упустили. Но про него не плачут, потому что некому плакать.

— Странно, что не плачут.

— Сейчас другое время, Лакс. Люди теперь не о престиже, а о прибылях думают.

Волченя задумался.

— Интересно, а кто-нибудь из людей Кинеля наказан? — наконец, спросил он.

— Сложно сказать. И наказали, и не наказали. Стая у него была небольшая. Трое уехали из города вместе с семьёй, ещё пятеро говорят, что ничего не знали. Отстранены, конечно, но не больше. Отец говорит, что смысла наказывать нет. В Совете Коалиции сидят те же самые волки, они обескуражены, но вроде бы успокоились. Ту же Алчихину за что вешать? Она же просто проверяла отчёты, дополняла их и озвучивала.

— А я так и думал, что виноватых не останется. Если официально, то даже к Кинелю не подкопаешься. До погрома распознал опасность и пытался выгнать сектантов из города, а во время пропал без вести. Что интересно, почти правда.

— Очень интересно было потом, когда фуршет устроили. Все разговоры снова о Кинеле. Все удивлялись, почему никто не догадался. Ведь с самого можно было понять или предположить хотя бы. Всех подозревали — Церковь Воссоединения, недобитых буринцев, спецслужбы, которые решили так со мной разделаться, даже моего отца. А про Кинеля никто не подумал. Просто не могли представить себе Коалицию без него. Даже сейчас привыкнуть не могут. На заседании это очень смешно смотрится — когда хотят что-то отцу сказать, постоянно на другую сторону стола смотрят. Привыкли, что он там.

— Это хорошо. Значит, они его ценили. А насчёт Кинеля — они и не могли угадать. Ведь он с ними играл по прежним правилам.

— Да. До смешного доходило. Его подручных подозревали, а его нет. Потому что было ясно, что данные утекают, что кто-то знает все списки и в курсе о каждом шаге отца. Что у кого-то достаточно денег, чтобы организовать этот маскарад и достаточно ума, чтобы не запалиться. Но кто? Откуда? История Кинеля — тёмная история.

— Это не совсем история Кинеля.

— Ещё скажи, что это история про нас с тобой!

— Это история обо всём и сразу, — Лакс вглядывался в лес, — Например, о трёх поколениях оборотней и людей. И о городе Кинополе, куда их забросило, как в волчью яму. Их можно даже в три кучки разложить. В первую — моего деда, Бурина и старого Кинеля вместе со всеми подручными вроде Вукича и Бирюкевича. Люди ещё советские. На вторую пойдут мой дядя, твой отец, Кинель. Эти — люди уже девяностых. И мы с тобой на третьей. Люди нулевых.

— На первой полке почти одни мертвецы.

— Войкшунес остался. И Бирюкевич.

— Они как-то симпатичней, мне кажется.

— Те, которые не дерутся — да. За ними очень интересно наблюдать. Я все эти дни пытался понять, что они за звери.

— И что это за звери?

— Оборотни.

Копи прыснула.

— Удивил. Ты, кстати, тоже оборотень. У вас это семейное.

— Ну, если рассуждать, — Лакс почесал затылок, — то можно сказать, что они оборотни вдвойне — и биологически, и по характеру. Люди, считавшие, что договоры подписывают, чтобы их потом нарушать. Ты был человеком, ты ходил, улыбался и жал руку. А когда стало надо — раз! — и перекинулся. Поэтому мой дед и был там председателем. Он один мог с такими работать. И он умел перекинуться лучше всех. Но таким легко перекидываться — ведь у них нету постоянной формы.

Я помню, дед мне рассказывал про одного из своих, который сначала долго в Уругвае под прикрытием был, а потом, уже с другой легендой, переехал в Гватемалу. И там его пытались убить один раз, но только ранили в голову. Очнулся он нормально, и говорить мог, и прекрасно помнил, что он шпион и под прикрытием. Легенду тоже не забыл и даже знал, с кем нужно встретиться. Он только не помнил своё прошлое. Детство, разведшкола — эти страницы словно вырвали. Не был даже уверен, на разведку какой страны он работает. Первое время он думал, что это ерунда и восстановится. Нормально жил, работа, сведенья добывал. А чуть позже он начал медленно сходить с ума. Сначала просил Центр, чтобы те сообщили — кто же он такой. Потом начал посылать по два отчёта, подписывая один старым псевдонимом. А потом и вовсе отбил что-то в духе: «А с кем вы говорите? Я ведь кто угодно!».

— Что с ним теперь?

— С кем?

— С тем резидентом.

— Тот резидент умер, когда его ранили. Появился другой человек. И этот человек был кем угодно.

— Шиза…

— Да чушь на самом лучше! Я вот Бирюкевича