Кинопольский волк - Александр Накул
XXXII. Вечный огонь
Гудзенко торжествовал.
Он полез на сцену, потому что боялся волков. Убитые и сожженные, они вдруг снова показались в толпе, о чём-то поговорили с армянином на джипе и тот, свернув флаг, сдал назад, развернулся и поехал прочь. Варфаломей понял, что надо спасаться и отступил на сцену, то самое место, куда непросто забраться и откуда ещё сложнее стащить. К счастью, до официального начала оставалось ещё полчаса и отец Вальтер Ким ещё не явился. Поэтому никто ему не препятствовал.
На сцене его встретили аплодисменты. Надо было что-то говорить. Он подошёл к микрофону и понял, что настал его звёздный час.
Всё стихло. Мир был большой доской, с которой стёрли всё, оставляя только Варфоломея Гудзенко, который будет сейчас говорить, и тонкие, из серой бумаги склеенные контуры Советского Прошлого. Достаточно нескольких слов, чтобы они лопнули от сильного звука, от всесокрушающего слова Правды, от тщательного перечисления их недостатков. А людей внизу уже не было. Было громадное каменное колесо из пёстрого гранита, которое можно было катить по своему усмотрению.
«Ну, сейчас я их поведу!»
О чём говорить — он не знал и поэтому решил говорить о том же, о чём говорил обычно. Только раньше он говорил в болото, а теперь у него была гранитная глыба, которую можно было швырнуть куда угодно, хоть в море, хоть в прошлое. У него возникла идея начать с небольшого — сломать памятник Калинину, например — но он тут же сообразил, что времени мало и его хватит только для больших дел.
Он начал, мешая в кучу всё и даже не пытаясь высказать связную версию. Версии мешают, они заставляют проверять и откидывать некоторые ужасы. А крик говорит всё сразу, он входит в ухо и превращает в животное. Гудзенко не разбирался, конечно, в этологии и даже не знал этого правила. Но он сам был таким животным и просто не умел говорить иначе.
Тело этого животного уже барахлило, неумолимая старость впивала в него когти, от которых застывают морщины и ноют внутренности. Думать о ней не хотелось. И тем больше мысли оставалось на тот ужас, который он мечтал разорвать.
Варфоломей говорил обо всём и сразу. Об инородцах, которые проникают в город и захватывают рынки своими омерзительными фруктами. О тяжёлом наследии Советской Власти. О беспределе банды Гамидова, которая вернулась и держит в страхе весь город, убивает людей и сожгла летний лагерь в заповеднике. О заповеднике, который загажен отходами летнего лагеря. О хозяевах заповедника, которые забрали летний лагерь себе. О странной комиссии, которая забрала себе заповедник вместе с лагерем и хозяевами заповедника. О гибели наших лесов. О коррупции, криминальной хронике, закрытии заводов и грязной экологии. О дураках, которые идут в проповедники и моральных уродах, которые становятся пастырями. Об Обществе Анонимных Маньяков. О сотрудниках Отдела 08. О лесных братьях и отрядах НКВД. О водопроводе. И обо всех остальных ужасах и адских муках, про которые можно было прочитать в «Ежедневном Кинополе», разделы «Криминальная хроника» и «Наши беды».
Он заметил, что волки пропали и понял, что их прогнал его голос. Зато появились люди с чёрными камерами. Они нацеливали их, словно пушки, но не чтобы стрелять, а чтобы увековечить. Это было просто здорово.
Теперь встал вопрос, на что обрушить это гранитное море. Калинин не годился, он был слишком мелким. Городская администрация была чем-то мутным, она стояла на границе старого и нового времени. Генеральский дом был рядом, но как цель был нелеп и второстепенен. Где расположено городское ФСБ, он не знал, хотя в резиденции их предшественников ему бывать случалось. Гудзенко посмотрел в сторону парка, вспомнил лесных братьев и генерала Власова — и понял, что станет его целью.
Нельзя сказать, что Вечный Огонь ему чем-то мешал. Гудзенко проходил мимо, даже не обращая внимания, как и большинство других жителей. И вдруг, совершенно неожиданно, огонь стал очень нужным и удачным. Он был символом, он был недалеко, его все знали и потушить его было, наверное, просто. Как это сделать, Гудзенко не знал. Но он надеялся, что кто-нибудь знает.
На этом месте он показался себе немножечко великим человеком.
Как это с ним часто случалось, он не помнил, что говорил. Но это было несложно. Уже готовые и отработанные фразы шли в привычном порядке. А потом он махнул рукой и море забурлило, лопнуло и потекло следом за ним. Засуетились чёрные рясы, бросились врассыпную серые старушки. В море оставались только те, кто мог взять в руки дубинку. Правда, настоящие дубинщики где-то заплутали, но Гудзенко знал, что всегда найдутся новые.
— Вперёд! Вперёд! Вперёд!
Короткий серый клин легко смял милицейское оцепление и потёк по улице. Гудзенко спрыгнул с возвышения и побежал в голову колонны. Он мало что замечал, но знал, что всё идёт как надо. Людей было немного, не меньше сотни, но из подворотен, арок, машин прибивались всё новые и новые. Хрупнул, перекосившись, столб, перевернулся и вспыхнул автомобиль. Запахла машинным маслом и сталинский ампир проспекта Чемберлена задрожал в зыбком мареве. Казалось, ещё чуть-чуть, и этот бумажный занавес просто лопнет.
А вот и площадь. Сейчас всё получится. Люди, кругом люди, никто ничего не понимает, но уже перевернули одну машину, другую, третью и бегут какие-то люди в чёрной коже, и что-то дымиться, горит, тлеет. У кого-то кого-то убили, два бугая раздают арматурины и указывают, что-то объясняя, на соседние дома, и кажется
Движение уже перекрыто. Трамвай стоит, из него течёт матерящаяся толпа. Реально что-то делают немногие, возможно, именно те полторы сотни, которые шли с ним, но поток давно рассыпался и кажется, что их намного больше. Возле обелиска — драка, на проезжей части — драка, сигналит, не в силах проехать, зелёный автобус.
Всё, всё. На мгновение ему представился идеальный Кинополь. Чистый и светлый, никакой крови и напоминаний о ней. Не осталось ни Гамидовых, ни советского прошлого. На памятниках и фасадах вместо чугунных символов советского прошлого серые пятна голой штукатурки. В каждом районе по храму Церкви Воссоединения, а в некоторых две. Центральная площадь переименована в честь генерала Власова, к ней ведёт проспект Лесных Братьев (на нём почему-то костры и шалашики, люди из которых убивают любого прохожего). Нету ни Гамидовых, ни, пожалуй, и Маргадалянах. Дворниками и ассенизаторами прилежно трудятся уверовавшие из других городов, отдавшие имущество в счёт грядущего спасения. Только людей на улицах нет, но сейчас Гудзенко готов обойтись и без них. Люди только мешают, если хорошенько подумать.
Вечный огонь рядом. Варфоломей на возвышении и что-то командует. Кого-то рядом бьют ногами по голове. Варфоломею хорошо. Полный азарта, он подбегает поближе и смотрит на жертву. На дёргается очень красиво, словно те волки в лагере или та девочка, ещё раньше.
Далеко справа — парадные ворота и аллея ещё одного парка. Рядом два новеньких сверкающих туалета. Где-то между ними юркает, спасаясь от толпы, небольшой серый волк. Гудзенко кажется, что он его где-то видел, но мысль тут же вылетает из головы. Волки больше ничего не значат.