Кинопольский волк - Александр Накул
Короткий сухой удар. Завоняло горящей пластмассой. Зубы на хребте разжались, послышался рык и невидимый лапы звонко ударили об асфальт. Лакс сжал веки, потом открыл. Громадный волк кружился вокруг Вечного Огня, потом изловчился, нырнул, схватил что-то зубами и отпрыгнул с утробным воем. Шерсть на морде почернела и тлели, обламываясь, роскошные усы. В зубах у волка был смартфон, тающий, словно мороженное, но всё-таки целый.
«Наверное, ещё можно восстановить, — подумал Лакс, с трудом поднимаясь на лапы, — достать пластиночку и всё… А даже если нельзя — у него наверняка остались копии… там, на запароленном компьютере. Да уж, Волченя, ты попал»
Крошечная красная точка прыгнула сперва на обелиск, потом на обод огня и, наконец, замерла, подрагивая, на груди у Кинеля. Тот подался назад, но точка прекрасна знала этот манёвр и подалась вслед за ним. Чёрные капли пластмассы упали на шерсть. А потом хлопнул выстрел.
Кинель вздрогнул, подался вбок, но там его уже поджидала ещё одна точка. Вторая пуля вошла за ребро, как раз туда, где у волка (а Лакс прекрасно помнил анатомию псовых) прячется сердце. Оборотень повалился, как чучело, почти бесшумно, и ещё сильнее сжимая зубы на полурастаявшем смартфоне. Из-под правого бока расплывалась лужа ярко-алой крови.
В толпе закричали, взвизгнули тормоза сразу нескольких машин, где-то далеко справа защёлкали фотоаппараты…
Олег Кинель, ликантроп и отцеубийца, отбыл в тот лес, где никогда не бывает зимы.
— Ну и чего ты смотришь? Второго волка забыл? Одного снял, второй пусть бегает?
— Сейчас я его достану, не суетитесь.
Третий из охотников Мантейфеля вскинул свою винтовку и навёл её на второго, меньшего оборотня с чёрной полосой на хвосте. Тот, похоже, оценил уже своё положение и бежал в сторону парка имени Леонида Андреева. Ноги у него заплетались и было заметно, что оборотень жутко устал.
Красная точка пробежала по асфальту, вскарабкалась по ещё кровоточащей спине и замерла в основании шеи. Охотник уже готов был выстрелить, но тут чья-то чёрная рука схватилась за ствол и рванула его вбок.
Охотник повалился на асфальт, отчаянно пытаясь удержать оружие. Второй человек — в маске и чёрной униформе — схватил его сзади и дёрнул так, что ружьё просто вылетело из рук.
— Какого хрена? — орали над ухом, — Мы из Мантейфеля!
— Ну и что с того? На землю!
Телевизор был настроен на какой-то польский канал. Это радовало — можно было попытаться вслушаться и угадать, что там говорят. Она часто так поступала на контрольных по французскому, особенно на тех, к которым не готовилась — ведь если посмотреть на текст как бы в общем, то знакомые слова сложатся в нечто вроде решётки, и в эту клетку ловился основной смысл.
Она не знала, что сейчас делать. Поэтому было приятно отвлечься и задуматься над чем-то привычным.
Речь ведущей была ещё непривычна. Копи вслушивалась, пытаясь понять хотя бы общую тему, но как только слова начали ей казаться знакомыми, кадр сменился общим планом митинга на знакомой площади Калинина.
— Ура! — Копи застучала ногами, — Наш Кинополь показывают!
Камера снимала под таким углом, что казалось, будто на площади не две сотни человек, а все жители города. Причём эти жители были такими, что город очень хотелось пожалеть. В кадр попали даже рогатины с насаженными на них головами. Головы ей были не знакомы, а вот рогатины она уже видела в «Лесной сказке».
Крупным планом — потное лицо Варфоломея Гудзенко:
— Наконец-то русские люди собрались и очистили город от азербайджанской нечисти. Сделано святое дело, и заметьте, никто не осмеливался нас остановить.
Но этого мало. Надо окончательно очистить город от оставшихся черных и жидовско-коммунистической власти. Мы объявляем ей войну. Надо наконец создать истинно Русскую республику, о которой мечтали священномученики Власов и Каминский. Народный сход объявляет вне закона антинародный режим и заявляет о начале люстраций: теперь русским людям наконец можно выместить все обиды!
Не будет пощады тем, кто жалеет о погибшем режиме. Мы сотрём их в пыль и на этой пыли двинемся к новому, европейскому счастью. Не жалейте никого! Надо всех, кто служил прежней власти и служит теперешней, можно убивать смело! Нет им не пощады, ни места в будущем.
Голос за кадром пытался переводить, но быстро устал и ограничился кратким пересказом о свержении действующей власти, убийстве инородцев и необходимости террора против масонов с последующим созданием истинно Русской республики и объявления войны Русской республике ложной. Копи очень захотелось избить этого горе-синхрониста академическим словарём.
Сообщили, что репортаж был подготовлен при поддержке нашего «репортера» Виктора Монрепова. А потом началась реклама.
В комнате между тем висело прежнее безмолвие. Потом сектанты в масках переглянулись и, не сказав ни слова, осторожно, почти на цыпочках вышли.
Она попыталась подняться со стула. Наручники цеплялись за ножку, но если бы удалось её приподнять…
Снаружи послышался топот и какие-то крики, а потом застучали выстрелы.
Волчица старалась не обращать внимания. Надо было выбраться из кресла, а дальше можно было что-нибудь придумать.
Радио умерло. Музыка доиграла и надо было сказать что-то ещё, однако говорить было нечего. Только ровная тишина напоминала, что антенна цела и передатчик работает, но в рубке никого уже нет.
…Копи была на корточках и больше напоминала черепашку с домиком, когда дверь распахнулась.
— Что это она?
Копи видела только кожаные сапоги. Положение было странным. Она попятилась к окнам, пытаясь придумать какой-нибудь ход.
Сапоги шагнули к ней, невидимые руки взялись за спинку. Она уже приготовилась вернуться к зеркало, но тут один из витражей лопнул и рассыпался цветными осколками. В нём появилась чёрная голова в уже знакомой ей маске.
Однако у этой головы был автомат и она разговарила:
— Руки за голову!
Стул отпустили и он повалился на пол. Копи взвывал и упала на бок.
— Не могу! — крикнула она, — Связаны!
— Отвечай, что здесь происходит!
Копи задумалась и выдала:
— По-моему, ангелическое жертвоприношение.