Маркатис #6. Курс 1. Февраль. 18+ (с иллюстрациями) - Гарри Фокс

— Прошу извинить, Ваш муж…

— А! — она махнула рукой. — Он занят своими бумагами. Или своими мыслями. Какая разница.

Она подошла к нему — плавно, как кошка. Остановилась в шаге, так близко, что он почувствовал запах её духов. Тяжёлый, сладкий, с ноткой дыма.

— У меня для тебя новости, — сказала она, а голос её стал тише, почти ласковым. — Но я придумала, как они могут сыграть нам на руки.

— Я внимательно слушаю.

Она выдержала паузу. Смотрела ему в глаза. Потом взяла его руку и положила себе на живот.

— Я от тебя беременна.

Лоренц замер.

Его лицо не изменилось — оно просто застыло. Глаза расширились, но не от радости. От ужаса. Рука под её ладонью стала холодной.

— Не такое выражение лица я жду от мужчины, который станет отцом моего ребёнка, — сказала императрица.

— Госпожа… — он сглотнул. — Это… это большая проблема для Вас.

Императрица вспыхнула. Её щёки залила краска, глаза сузились. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то резкое — что-то, что заставило бы его замолчать, — но сдержалась. Сжала губы. Медленно выдохнула.

Не здесь. Не сейчас. Слуги за дверью. Стены имеют уши. Если она сорвётся, если повысит голос, весь дворец узнает о её маленьком счастье. А этого допустить нельзя.

— Следи за словами, — выдавила она, чеканя каждое слово. — Я же сказала, что у меня есть план.

— Если император узнает…

— А кто сказал, что император узнает? — Она прищурилась, и в её голосе появилась странная, почти весёлая нотка. — Кто сказал, что император доживёт до рождения малыша?

Лоренц замер. Глаза полезли на лоб. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Императрица отвернулась, подошла к туалетному столику, открыла ящик. Достала маленький металлический предмет — тест, покрытый рунами. На корпусе — спираль. Символ Avaritia.

Она протянула его Лоренцу.

— Восемьдесят пять процентов, что это мальчик, — сказала она. — А это значит, что у него есть все шансы взять престол.

Лоренц взял тест. Посмотрел на него. Потом на неё. Потом снова на тест. Его пальцы дрожали.

— Значит, Вы всё же решили убить наследного принца, — сказал он тихо.

— Да. И глупого правителя ОГД. Многие министры не рады его мышлению. Если всё пройдёт по плану, мой мальчик будет править двумя государствами. А в дальнейшем — и всем Дертеном. Мы к его взрослению всё подготовим.

— Но как же Мария? — Лоренц поднял на неё глаза. — Моя императрица… Неужели Вы утратили всю любовь к дочери?

Августа замолчала. На мгновение её лицо дрогнуло — что-то тёмное, болезненное мелькнуло в глазах. Потом исчезло.

— Не утратила, конечно же, — сказала она. — Только… она больше не моя маленькая девочка. Она зазубрила всё, чему её учили. Быть покладистой женой для этого Дарквуда! Надо было сразу его убить! А не портить мою малышку. — Она сжала кулаки. — Ничего страшного. Я воспитаю сына, как подобает. Он будет слушать меня. Он…

— Моя императрица, — осторожно произнёс Лоренц. — Я не благородных кровей. Кто же…

— А кто сказал, что я всем расскажу, что он от тебя, дурень? — Она резко обернулась, в её глазах вспыхнуло раздражение. — Тц. Он от императора.

Лоренц замер. Потом медленно кивнул.

— Тогда для правдивости, Вам стоило бы…

— Спать с этим идиотом? — перебила она. — Лоренц… ты так говоришь, словно тебя больше не возбуждает моё тело и ты готов меня отдать этому козлу. Я, по-твоему, блудливая женщина?

— Нет. — Он покачал головой. — Я… беспокоюсь о Вас.

— Беспокойся о себе, Лоренц. — Она подошла ближе, и в её голосе появилась та самая вкрадчивая, опасная нежность, которую он знал слишком хорошо. — Ты стал слишком нежным. Давай… раздевайся… мне нужно расслабиться.

Он посмотрел на неё. На её губы, на её глаза, на её руки, которые уже потянулись к застёжке его камзола. И понял, что спорить бесполезно.

Лоренц начал расстёгивать пуговицы.

* * *

Ветер стих ещё на рассвете.

Паруса обвисли, как мокрые тряпки, и корабль теперь двигался только по инерции — медленно, тяжело, будто сам не хотел идти дальше. Матросы стояли у бортов и молчали. Никто не отдавал приказов. Никто не шутил.

Впереди, в полумиле, стеной стоял туман.

Не обычный. Не такой, что бывает утром над рекой. Это была стена — плотная, серая, почти осязаемая. Она не двигалась, не клубилась. Она просто стояла. И ждала.

— Довольно, — сказал старый боцман. Он говорил тихо, но его услышали все. — Мы должны возвращаться.

Капитан не ответил. Он смотрел в туман, и его руки сжимали поручень так, что побелели костяшки.

— Ты слышишь меня? — боцман шагнул к нему. — Только по воле Амифа мы ещё живы. Только по его воле. Мы зашли слишком далеко. Неужели ты хочешь пересечь туман и упасть с края земли?

— Край земли — это сказка, — ответил капитан.

— Сказка? — боцман обвёл рукой горизонт. — Тогда почему ни один корабль не вернулся оттуда? Почему все карты заканчиваются здесь? Почему туман не рассеивается ни днём, ни ночью?

Матросы начали переглядываться. Кто-то отступил от борта. Кто-то начал молиться богине.

— Это безумие, — сказал молодой матрос. — Мы не должны были заходить так далеко. Мы должны развернуться.

— Он прав, — поддержал другой. — Разворачиваемся. Пока есть время.

Капитан молчал. Он смотрел в туман. И в этот момент туман начал рассеиваться.

Медленно. Слой за слоем. Как будто кто-то невидимый отодвигал занавес.

Первое, что они увидели, — свет. Не серый, не тусклый. Настоящий, тёплый, солнечный. Он пробивался сквозь остатки дымки и падал на воду, и вода под ним была не чёрной, а синей. Ярко-синей. Как в детских книгах.

Потом появилась линия.

Тонкая, тёмная, почти неразличимая. Она тянулась по горизонту слева направо — насколько хватало глаз. И по мере того, как туман отступал, линия становилась всё чётче.

Земля.

Матросы замерли.

Никто не сказал ни слова. Никто не выдохнул. Просто стояли и смотрели — на далёкий берег, на скалы, на тёмно-зелёную полосу растительности, на что-то, что блестело на солнце, будто купола или шпили.

— Это… — начал молодой матрос, но голос его сорвался.

— Это невозможно, — прошептал боцман. Он вцепился в борт обеими руками. — Это невозможно. Там ничего не может быть. Там пропасть. Там конец.

Он говорил это как молитву. Как человек, который всю жизнь знал одно — и вдруг увидел другое. И это другое было не чудом. Это другое было ужасом. Потому что если земля не плоская, если за туманом есть ещё земля — значит, всё, во что он верил, было ложью. Значит, боги солгали.