Кинопольский волк - Александр Накул

Вместо оправдания Лакс кинулся к дверям и цапнул крестоголового за левую руку. Зубы прошили её, словно швейные иглы. Сектант заорал и канистра, которую он уже начинал накренять, полетела на пол и бухнулась так, что в коридоре загукало эхо. Из раскрытого горлышка хлестал вонючий бензин. Копи атаковала с другой стороны, впились поджигателю в бедро и потащила его в коридор, подальше от гибнущих собратьев. Сектант даже не сопротивлялся, только выл и дёргался, а по обезумевшему лицу текли слёзы.

Но было слишком поздно.

Чьи-то руки уже подхватили канистру и бензин полился во все стороны — на стол, диван, обломки телевизора и волков с окровавленными лбами, которые корчились в предсмертной агонии. Копи взвыла, бросилась на нового врага и даже не укусила, а врезалась в него, так, что он полетел на мокрый диван, а опустевшая канистра загрохотала по полу. Тихо и отчётливо, словно взводимый курок, чиркнула зажигалка, кто-то заорал «уходим» и забулькала ещё одна канистра.

Вонь стояла адская, уже не пахло ни спиртом, ни мясом, ни волками. Застучали подошвы, побежали в сторону лестницы тёмные силуэты и бросился им наперерез Лакс. Он подпрыгнул, клацнул зубами в тщетной попытке достать золотой огонёк, но ничего не схватил, а вместо этого со всего размаху врезался в руку. Жёлтая звёздочка зажигалки взлетела вверх, описала дугу и рухнула прямо под диван, на котором корчился Гудзенко.

Огонь полыхнул сразу же. Послышался хрип, запахло палёной шерстью, а по комнате заплясали языки пламени. Гудзенко взвизгнул, взлетел чуть ли не до потолка и побежал прочь. Лакс успел заметить, что его штаны тлели на ягодицах.

Нужно было спасаться. Удушливый сизый заполнял комнату, ел глаза и резал ноздри, словно ножом. Лакс кинулся в комнату со шкафчиками, и Копи побежала следом.

На пороге лапы окунулись в красную лужу. Соломенный в том же положении, лапами вбок — но только теперь голова, бока и плечи была разбиты в кровь, глаза закатились, а из пасти пахло гноем. Было страшно смотреть на этот превосходный экземпляр волчьей породы, словно изуродованный чучельником-изувером. Лакс содрогнулся и бросился наружу.

Лестница была цела, на ней никого не было. Будь стая трезвее, они могли бы по ней спастись. Свежий воздух окатил тело, словно прохладный душ и Лакс замер, стараясь от души надышаться. Но тут пахнуло гарью и пришлось бежать вниз, под крики сектантов и хруст разгоравшегося огня.

На колее стояли две фольксвагена-универсала. На них, похоже, привезли канистры с горючим. Обе вполне обычные и недорогие, украшенные витой надписью на двери водителя: «Аллилуйя и Армагеддон!». Возле машин оставались только двое сектантов, а другие чёрные фигурки суетились возле оставшихся корпусов. Заметив ускользающих волков, они нырнули в багажник и вновь показались уже с обрезами, но время было упущено — оборотни миновали машину и бежали к наполовину вывороченным воротам.

Между деревьями уже сгустился ночной мрак. Волки нырнули в него и побежали вдоль реки, не сбавляя скорости, хотя за ними никто и не гнался. Из лагеря грянул нестройный радостный хор.

Оборотни бежали и бежали, а он всё звучал, всё тише и тише, словно кто-то медленно убавлял звук на исполинском магнитофоне. Потом хор утих, и в мире вокруг остался только журчание реки, деревья вокруг и множество тонких запахов. Огромная луна поднималась над другим берегом. И только сейчас Лакс почувствовал, как дерёт глубоко-глубоко внутри огромная обожжённая рана. Он бы заплакал, но железы не работали.

Волченя остановился, сел и завыл, задрав морду к самому небу. Вой взмыл высоко-высоко, словно шпиль, мечтающий пронзить небо, и задрожал, сотрясаясь и ввинчиваясь в ночной воздух. Выли и человек, и волк, они оба превратились в одну тонкую, протяжную ноту, которая нарастала, дотягиваясь до самой Луны.

Он уже почти захлёбывался этим воем, когда совсем рядом, почти над ухом, послышался ещё один голос. Тонкий, девичий голос был словно тенью, он плакал и подпевал, оборачиваясь вокруг ноты лёгкой спиральной лестницей.

На короткое мгновение голоса замерли, примериваясь друг к другу, а потом снова рванулись вверх, уже сливаясь в один неразделимый поток. И с каждой секундой воя там, внутри, высыхала одна из капель той горечи, которой окатило их в лагере. Два воя стонали и плакали, словно две скрипки, играющие в унисон. Потом они побежали наперегонки, вновь вытягивая ноту всё выше и выше, рванулись к самому приделу — и мягко затихли.

Наступило молчание. Копи поднялась и они побежали дальше.

Они пробирались сквозь лес, в сизой темноте, почти раздавленные обступившей их тишиной. Копи снова бежала впереди, но теперь уже медленней, а иногда оглядывалась назад и словно просила у него ответа на старый, как мир, вопрос:

— Доколе это будет продолжаться?

И Лакс знал, что будь он сейчас в человеческом облике, то ответил бы точно так же, как за три с половиной сотни лет до него отвечал неугомонный протопоп Аввакум:

— До самой, Марковна, смерти!