Нарвский нахал - Константин Градов

Есть я не пошёл. На крыльце меня ждал Тимофей, который успел сбегать на постой и обратно. В руках у него был мой сапог.

Сапог за ночь высох и стал мне мал. Тимофей держал его подальше от печи, и всё равно кожа ссохлась и взяла ногу в тиски. Второй лежал на дне реки, так что дальше я пошёл в одном сапоге и одном поршне, а Тимофей шагал рядом с таким лицом, будто отпускал хозяина на торг без штанов.

На полдороге к причалу нас догнал Федот. Он нёс под мышкой сапоги — старые, растоптанные, смазанные дёгтем так, что блестели.

— Мастер Гаврила велел передать, — сказал он, глядя мне в колено. — За ногу мою. Его старые, он их не носит. Тебе, может, впору.

Сапоги оказались велики на палец. После вчерашнего это была роскошь. Я переобулся прямо на бревне у дороги, а ссохшийся сунул Тимофею.

— Держи. Пусть знает, что его не зря сушили.

Тимофей принял сапог так, будто я вернул ему долг, и ушёл досыпать. Федот остался. Он стоял и смотрел вниз, на реку, где за мысом торчала мачта.

— Пойдёшь со мной до полудня? — спросил я. — Мне нужны глаза плотника.

Он замялся.

— Мастер ждёт…

— Скажешь мастеру, что я тебя занял. На час.

Он подумал и пошёл.

При свете лодья выглядела не лучше и не хуже, чем ночью. Федот простучал обухом всё, что было над водой, — сперва осторожно, будто извинялся перед деревом, потом увереннее.

— Целое, — сказал он. — Где гнилое или треснуло — глухо отдаёт. Тут нет.

Он же перегнулся через речной борт и обмерил дыру снаружи верёвкой с узлами. Я тем временем лазил по ящикам, что торчали из воды, прикидывая, где у железа края и за что его можно будет крепить. А Брагин рассказывал Степану, как у него под Нарвой в позапрошлом году так же лодья села и как он её вынимал. Рассказывал хорошо, с подробностями, по которым выходило, что без Брагина в Ивангороде не вынимается ничего тяжелее ведра.

Лобанов пришёл к полудню, один, без провожатых. Брагин встретил его на сходнях, как родного.

— Данила Андреевич! Ты разборку придержал, а вода-то не ждёт. Я так скажу…

— Погоди, Лука. — Лобанов повернулся ко мне. — Придержал я по твоему слову, Нечаев. Что дальше?

— Придержал, не придержал, — сказал Брагин, — а железо под водой. Его вынимать надо.

— Зачем? — спросил я.

Он не сразу понял вопрос. Лобанов понял сразу и чуть повернул ко мне голову.

— Груз мне нужен на служебном месте под крепостью, — сказал он. — А не в лодье.

— Вот и я о том. Тебе нужно, чтобы груз был там, где ты скажешь. Целиком и к сроку. Каким путём он туда приедет — тебе дело десятое. Так?

— Так.

— Тогда давай я его тебе привезу. Целиком, к сроку, на служебное место.

Брагин засмеялся. Смеялся он с удовольствием, громко, оборачиваясь к работникам у костра, чтобы и они посмеялись. Двое и посмеялись.

— Данила Андреевич, да ты погляди на него! Вчера с настила упал, сегодня лодьи поднимает. Завтра, глядишь, Нарву пойдёт брать. Он у тебя в сапогах-то своих пришёл, или опять чужие?

Работники у костра заржали уже все. Федот покраснел, будто это над ним смеялись. Лобанов ждал, что я отвечу. Он не заступался, и правильно делал: заступничество было бы хуже смеха.

Сапоги на мне были Гаврилины, и это знали, по всей видимости, все, кроме Лобанова.

— Сапоги чужие, — согласился я. — Свои я вчера утопил. Дёшево утонул, Лука, — одним сапогом. А вот казна на твоём причале тонет дорого.

— Это как?

— Ты сколько за выгрузку просишь? Как за новую лодью. А потом говоришь, что корпус на брёвна. Выходит, ты продаёшь казне дрова по цене лодьи. Хороший торг. Я бы у тебя и сам купил, да денег нет.

Кто-то у костра хохотнул и тут же осёкся. Степан закашлялся в рукав. Лобанов не улыбнулся, только глаза у него стали ещё глубже.

Брагин перестал смеяться, но не обиделся. Это я в нём оценил: он умел считать даже под насмешкой.

— Языком ты, сын боярский, хорошо плаваешь, — сказал он. — А железо как повезёшь? На горбу?

— Как повезу — моя забота.

— Твоя, твоя. — Брагин развёл руками и повернулся к Лобанову. — А что, Данила Андреевич, бери его! Пусть везёт. Мне не жалко. Дня через три ко мне придёт, я ему и телеги дам, и людей, и в долг поверю. По-соседски.

Он сказал это легко, без злобы. В его мире любая дорога с этого причала шла через его двор, а другой он просто не видел.

Лобанов долго молчал. Ветер трепал у него полу кафтана.

— Что хочешь за это? — спросил он меня наконец.

— Плату за доставку. Сговоримся — запишем. И право пользоваться лодьёй потом, при службе. Она будет ходить, а у тебя и так ходить не на чем. И место на берегу под работу, чтоб было где её чинить.

— Лодья казённая.

— Пускай казённая. Мне не надо, чтоб была моя. Мне надо, чтоб плавала.

— А коли не довезёшь?

— Тогда, Данила Андреевич, ты потеряешь неделю. Брагин со своим никуда не денется — сам слышал, он и в долг поверит.

Брагин усмехнулся.

Лобанов поглядел на реку, на лодью, на меня. Потом сказал:

— Ввечеру ко мне. Один.

И ушёл, не попрощавшись с Брагиным.

Вечером в избе у Лобанова горела свеча, и Степан сидел на своём месте с пером. Лобанов ходил от стены к стене, не садясь.

— Я весь день думал, Нечаев, — сказал он. — Знаешь, о чём?

— Кто отвечать будет?

Он остановился.

— Верно. Брагин за свою выгрузку отвечает своим двором. Его двор я видел. А ты чем?

Об этом я тоже думал весь день.