Нарвский нахал - Константин Градов

А потом вспомнил, что Ася ждёт, когда я выберу выходной.

Мы договорились ещё зимой: как сойдёт лёд, я выбираю субботу, и мы идём под парусом вдвоём, без её матери и без моего телефона. Она сказала: «Только ты выбери. А не как всегда». Я сказал — выберу. И не выбрал. Сначала был аврал, потом второй, потом балка.

Ей скажут. Мать ей скажет, наверное, в тот же вечер, на кухне. Ей двенадцать. Она будет ждать субботу, которую я не выбрал, а потом перестанет ждать. До той кухни отсюда было четыреста шестьдесят с лишним лет и ни одной дороги.

Я сидел и держался за перила, пока не перестало трясти. Плакать в этом теле я не умел. А может, тело не умело. Просто сидел.

Скрипнула дверь. Тимофей вышел, постоял рядом и накинул мне на плечи тулуп. Ничего не спросил. Тулуп пах овчиной и дымом.

— Застудишься, — сказал он.

— Тимофей, — сказал я. — Я раньше каким был?

Он подумал.

— В реку не лазил, — сказал он наконец. — За другими-то.

По ступенькам поднялся человек, глянул на нас из-под шапки и прошёл в избу. Через дверь донёсся его голос, короткий и недовольный. Слово «лодья» в нём было сказано трижды — через «о», не через «а», как в книжках.

Я поднялся. Своей беде я ничем помочь не мог, а там, за дверью, была чужая — понятная, деревянная, с течью. С такой я умел обращаться.

Человек, вошедший в избу, стоял у стола и стягивал рукавицы. Тёмные волосы с проседью зачёсаны назад, глаза посажены глубоко, отчего лицо казалось хмурым, даже когда он не хмурился. Сейчас он хмурился.

— Брагин своё твердит, — говорил он Степану. — Иначе, говорит, не достать: борт вскрыть, корпус разобрать и вынимать частями. Через его берег, его людьми, его телегами. А цену просит такую, что за неё новую лодью построить можно. Старую потом хоть на дрова.

— Писать ответ? — спросил Степан.

— Пиши: пусть начинает. С рассвета. — Он бросил рукавицы на стол. — Думать тут нечего. Железо ждут, снасти гниют, а вода прибывает.

— Данила Андреевич, — сказал Степан и кивнул на меня. — Нечаев пришёл. С настила.

Лобанов обернулся. Посмотрел на мою шишку, на чужие поршни у меня на ногах, на тулуп.

— Нечаев. Слышал. Федота ты вынул?

— Я.

— Добро. Плотников на берегу и так нехватка. — Он помолчал. — Ступай отлежись. Завтра скажешь, чего тебе за Федота надобно.

— За Федота мне ничего не надобно, — сказал я. — Мне надо лодью посмотреть.

— Какую лодью?

— Казённую. У Брагина под причалом.

Лобанов сел на лавку и впервые посмотрел на меня внимательно.

— Тебе-то она на что?

— Затем, Данила Андреевич, что за утопленницу просят как за невесту. Прежде чем платить, я бы на неё глянул. Может, она ещё дышит.

Степан за столом фыркнул и уткнулся в рукав. Лобанов не улыбнулся.

— Ты корабельщик?

— Кое-что в лодьях понимаю.

— Откуда?

— Посмотрю — и ты увидишь, понимаю или нет, — сказал я. — Где её пробило?

Лобанов прищурился, но ответил.

— Льдом. На зимней стоянке.

— Пробило где — у самой воды? Или ниже, в днище?

Лобанов помолчал.

— Брагин говорит, у воды.

— Брагин говорит, — повторил я. — А сам ты её видел?

— С причала. С причала что увидишь — вода и вода.

— Вот и я хочу не с причала. Её могло раздавить, а могло только пробить. От этого всё и зависит.

— Мне железо нужно, — сказал Лобанов. — Не разговоры.

— Железо и будет разговором. Дай посмотреть. Если её раздавило — скажу прямо, и плати Брагину с лёгким сердцем. Если нет — у меня к тебе будет другое слово.

— Какое?

— Сперва посмотрю.

Он долго молчал. Свеча трещала. За стеной шуршал лёд.

— А тебе что с того? — спросил он наконец. — Даром только птицы поют.

— Пока ничего, — сказал я. — Когда посмотрю, скажу, сколько это будет стоить. И тебе, и мне.

— А коли ошибёшься? Кто отвечать будет?

— За погляд — я. Глаза мои, спрос с меня.

Лобанов разглядывал меня долго, сверху вниз, от шишки до поршней.

— Утром Степан тебя сведёт, — сказал он наконец.

— Утром Брагин её уже рубить начнёт. Ты сам велел — с рассвета.

— Велел.

— Тогда сейчас.

Лобанов поднял на меня глубоко посаженные глаза.

— Ночью?

— Утром смотреть будет нечего, Данила Андреевич. Брагин первым делом борт вскроет — с него и начинают. А вскрытый борт обратно не зашьёшь.

Он помолчал. Потом повернулся к Степану.

— Возьми фонарь. Сведёшь его к лодье. Брагину скажешь: до моего слова не начинать. Казённую лодью смотрит мой человек. — И мне: — До утра, Нечаев. Утром — ко мне, с толком. Не будет толку — Брагин начнёт к обеду. Смотреть — не трогать. Понял?

— Понял, Данила Андреевич.

— Ступай.

На улице было темно хоть глаз выколи. Степан шёл впереди с фонарём, Тимофей держал меня под локоть. Шли мы вниз, к реке, а не к постою, и Тимофей это заметил сразу.

— Ночью, значит, опять к воде, — сказал он. Это был не вопрос.

— К лодье.

— В лодье-то вода. Небось, не теплее речной.

— Казённая, — сказал я. — Казённую не жалко.

Он хмыкнул. Мы прошли ещё немного, и ноги меня больше не понесли. Я сел на чью-то колоду у забора. Степан остановился впереди и ждал, светя себе под ноги. Тимофей молча встал рядом.

Сидеть было хорошо. Вставать не хотелось совсем. Я встал. До утра мне надо было облазить тёмную затопленную лодью и найти, почему её нельзя рубить.