Нарвский нахал - Константин Градов

— Как звать?

— Федот.

— Федот, слушай меня. Сейчас подниму доску. Скажу «давай» — тяни ногу к себе, вдоль щели. Вверх не тяни. Понял? По слову «давай».

Он закивал часто-часто, словно боялся, что я передумаю.

Я завёл крюк багра под верхнюю доску, упёр древко в соседний брус и лёг на древко грудью. Дерево застонало. Доска не шелохнулась. Я подтянул колени и навалился всем, что было в этом длинном чужом теле. Тело оказалось тяжелее и жилистее, чем я думал. Доска пискнула и поднялась на палец.

— Давай!

Федот дёрнул, взвыл, дёрнул ещё раз — и вывалился из щели на меня в одной портянке. Сапог остался в досках. Я выдернул крюк, и доска с хрустом села на место.

Льдина ударила в сваю так, что настил подбросило.

— Держись за мой пояс. Обеими руками. Ползём к берегу. Не вставай!

Я развернулся головой к берегу и пополз первым. Федот вцепился мне в пояс и тащился следом, всхлипывая и упираясь локтями. Левую ладонь я распластал по доскам, а правой выкидывал багор вперёд, цеплял крюком щель и подтягивал нас обоих. Сзади хрустнуло. Потом заскрежетало длинно, на одной ноте, и доски под моими коленями ухнули вниз.

— Берег! — заорал я, и на этот раз голос нашёлся.

Верёвка дёрнула под мышками так, что перехватило дух. Я успел закинуть левую руку назад и поймать Федота за ворот. Меня проволокло по доскам, Федота — следом, на моём поясе и на моей руке. Багра я не выпустил: пальцы свело на древке, и разжать их я бы не смог, даже если б захотел. Когда я оглянулся, кривого пролёта уже не было. Льдина разворачивалась на месте сваи, и по ней медленно, как по столу, съезжали в воду доски.

Нас оттащили на крепкий настил, потом на берег. Федота я отпустил сам, когда понял, что всё ещё держу его за ворот. С багром так не вышло. Я сидел на мёрзлой земле, и пальцы правой руки не слушались меня совсем. Коренастый присел рядом и отгибал их от древка по одному, неторопливо, словно распутывал снасть.

— Багор — вещь лодочная, — сказал он. — Отдай, Нечаев. Не твой.

— Забирай. Спасибо, что одолжил.

Он оглядел крюк, не погнул ли я его, и только потом посмотрел на меня.

— Я тебя, Нечаев, не первый день знаю, — сказал он, не торопясь. — Ты прежде так не распоряжался. Кому верёвку держать, кому слово кричать, кому на брюхе лежать. Где взял?

— Головой ударился, — сказал я. — Видно, что-то на место встало.

Он подумал над этим.

— Почаще падай, — сказал он и пошёл к своей лодке.

Федот сидел напротив, поджав босую ногу, и трясся. Вокруг него топтались люди: кто-то совал ему шапку, кто-то крестился, кто-то ругал лёд. Я глянул на его портянку, потом на свою ногу. На моей тоже не было сапога. Где я его потерял, я не знал. Видно, река забрала себе, пока меня из неё доставали.

— Ну вот, — сказал я Федоту. — Теперь у нас на двоих пара. Тебе какой, левый или правый?

Федот уставился на меня, потом на мою ногу, на свою. Рот у него дёрнулся. Он засмеялся — сперва сквозь зубы, потом в голос, со всхлипом, и перестал трястись. Рядом кто-то хмыкнул.

Сухощавый не засмеялся. Он стоял над нами с верёвкой в руках и смотрел на меня так, будто я при нём заговорил по-немецки.

Он и повёл меня домой. Замотал мне босую ногу сухой тряпкой, вылил воду из уцелевшего сапога, заглянул в него, как в колодец, и сунул за пазуху.

— Сушить надо, — сказал он. — Пошли, Роман Матвеевич. Застынешь.

Шли мы вверх по берегу, и я впервые разглядел, где нахожусь.

Над рекой стояла крепость. Каменные стены с башнями, толстые, приземистые, с узкими прорезями бойниц, а под стенами — мокрые крыши, сараи, плетни, дым, ползущий из-под застрех. За рекой, на другом берегу, стояла вторая крепость, с высокой квадратной башней. Между ними шёл лёд.

Я остановился. Сухощавый остановился тоже, не выпуская моего локтя.

— Это что? — Я кивнул за реку.

Он помолчал.

— Нарва, Роман Матвеевич. Немецкая.

— А это?

Я кивнул на стены над нами. Он помолчал дольше.

— Ивангород.

Нарва и Ивангород. Эти названия я знал. Я даже был здесь лет десять назад, только с той стороны: стоял на нарвской стене, смотрел через реку на русскую крепость и думал, до чего красиво. Теперь она стояла надо мной без единой таблички для туристов, а в окошках изб у её подножия не было стёкол.

Мне захотелось сесть прямо в грязь. Я пошёл дальше: сухощавый тянул меня за локоть, а спорить с ним не было сил.

Шагов через двадцать он сказал, не оборачиваясь:

— Сапог твой куда девать? На гвоздь у двери, как всегда?

— Куда хочешь.

— Нет у нас гвоздя у двери.

Он остановился и повернулся ко мне. Лицо у него было мокрое, усталое и очень внимательное.

— Ты меня помнишь, Роман Матвеевич? Как меня звать — скажи.

Я смотрел на него. Лицо было знакомое. Это знакомство сидело где-то в груди, тёплое, как от старой куртки: этого человека я знал, ему я доверял, с ним ел из одного котла. А имени не было. Я полез за ним вглубь, туда, где должны были лежать годы этого тела, и в висок вошёл гвоздь. Перед глазами поплыло. Я схватился за плетень.

Сухощавый ждал. Он ждал не имени. Он ждал, кого вытащил из реки.

— Скажу, — выговорил я, когда гвоздь немного отпустил. — Как только ты скажешь, сколько я тебе должен.

Он моргнул.

— Чего?

— Головой я приложился крепко. — Я потрогал висок. Под мокрыми волосами вспухала шишка, горячая и твёрдая. — Многое вышибло. Так что теперь кто что мне расскажет, то я и буду помнить. Вот и думаю: кто