Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов
Очень рано утром, когда солнце ещё даже не встало, я поднимался, делал зарядку и затем шёл за сетями, поскольку, когда снимал их с просушки и сложив, нёс к пристани, брат Христофор, который когда-то давно был рыбаком, учил меня премудростям этой науки.
Так что погрузив сети и столкнув лодку в море, мы три-четыре часа ловили рыбу, чтобы привезти потом этот улов в монастырь. Как я уже знал, мясо здесь не ели совсем, рыбу сами монахи ели редко, но поскольку пристани были не у всех монастырей, то иноки Ксенофонта меняли рыбу на другие продукты у соседних монастырей, а также солили и сушили её. Так что когда мы с братом Христофором приходили с уловом, то дальше уже им занимались другие иноки, мы же с ним вытаскивали лодку и сети на берег, чтобы всё хорошо просушить для завтрашней рыбалки.
Для моих целей, не писать быстро, всё это подходило просто идеально, а поскольку на меня ограничение в еде не распространялось, то я обычно жарил себе пару небольших рыбин, и со свежевыпеченным хлебом и оливками, плотно завтракал, чтобы у меня были силы вернуться в Дохиар, сделать там хозяйственные работы и затем, вернувшись уже в полдень в Ксенофонт, приступить к переписыванию Александрийского кодекса. Причём я не мог сделать этого просто так! Приступить к работе сразу мне не позволяли, сначала следовала долгая молитва, затем отец Филофей проводил со мной личную беседу, проверяя мои знания из различных глав разных Писаний и только после этого, вымыв руки, я мог пройти в комнату, которую мне выделили, как и отдельную келью, и начать писать. Причём тут же написанное, у меня сразу забиралось, и листы уносились в неизвестном мне направлении, мне было конечно всё равно, я и так всё помнил, что написал, а что ещё нет, но поведение монахов было немного раздражающим, они как-то слишком уже сильно прониклись этим кодексом, даже больше, чем католики в Риме, когда я им его показал. Хотя конечно кардинал Никейский много раз говорил, что верит мне и эти Писания и правда древние, но вот Хуан де Торквемада был более скептичен и настаивал на множественных проверках, ради которых, собственно говоря, мне и пришлось оставить у него переписанную в Александрии книгу.
* * *
27 сентября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Ксенофонт, Османская империя
Поскольку рыбалка мне действительно нравилась, то я старался проводить с братом Христофором как можно больше времени. Старый грек оказался человеком немногословным, но терпеливым, а потому довольно быстро понял, что мне интересно не просто грести или вытаскивать сети, а разобраться в том, как вообще люди находят рыбу в море.
Первые дни я думал, что мы каждый раз выходим наугад, но оказалось, что это не так. Брат Христофор обращал внимание на десятки мелочей, которых я просто не видел: направление ветра, течение вдоль берега, то, где кружат чайки, цвет воды и даже на то, как ведут себя мелкие рыбёшки возле поверхности.
— Здесь пусто, — говорил он иногда, глядя на совершенно одинаковое для меня море.
Я оглядывался по сторонам и не понимал, как он это определил.
— Почему вы так решили брат?
— Потому что, сын мой, — его ответ всегда был одинаковым.
Лишь спустя какое-то время я начал замечать некоторые закономерности и понимать, что старик и правда не шутит. Там, где вода выглядела немного темнее, чаще держалась рыба. Там, где течение менялось возле скал, сети обычно приносили лучший улов, а если над каким-то местом начинали собираться птицы, то стоило хотя бы проверить его.
Брат Христофор даже показывал на участок моря и спрашивал, где бы я искал рыбу: я выбирал одно место, он другое, и через час моя сеть приносила лишь несколько мелких рыбёшек, а его, пару крупных кефалей.
Не меньше времени наблюдения за морем, ушло и на обучение работе с сетями. Сначала я считал, что достаточно просто бросить их в воду, но брат Христофор быстро объяснил мне, насколько я ошибаюсь. Так что закономерно, что первую сеть я запутал ещё до того, как она коснулась воды, вторую умудрился порвать о борт лодки, третью же пришлось почти час распутывать на берегу.
Брат Христофор ни разу не выругался и не повысил на меня голос, только качал головой и заставлял делать всё заново.
Для меня было, конечно, это всё было странно, но постепенно я научился правильно складывать сеть перед забросом, держать её нужным образом и выпускать так, чтобы она раскрывалась над водой ровным кругом. Получалось далеко не всегда, но чем больше я кидал, тем реже брат Христофор поправлял мои ошибки, задумчиво смотря при этом в мою сторону.
Иногда, когда мы уходили довольно далеко от монастыря, и пока лодка медленно покачивалась на волнах, брат Христофор рассказывал мне о своей прошлой жизни. Немного, без подробностей и почти всегда только после моих долгих уговоров. Так я выяснил, что большую часть жизни он провёл в море, знал каждый залив и бухты вокруг Афона, потому неудивительно, что даже после принятия пострига, именно ему поручили заботиться о монастырской рыбалке.
Эти неспешные разговоры, выход в море на утлой лодочке и небольшой улов, были для меня своеобразной отдушиной, позволяя хотя бы на несколько часов забыть о рукописях, и бесконечных разговорах о древнем кодексе, поскольку, когда я намекал отцу Филофею о нашем соглашении, он неизменно отвечал, что ещё не время. Это начинало откровенно раздражать, но я терпел, не желая ссориться с единственным человеком на Афоне, который хоть что-то мне пообещал и дал своё слово.
* * *
— Брат Христофор, — остановил монаха игумен, видя, как-то передаёт пару рыбин соседям из монастыря Ватопед.
— Да отче? — тот протирая руки старой тряпицей, подошёл к старцу.
— Говорят ты проводишь с нашим гостей много времени, — отец Филофей внимательно посмотрел на монаха, — что ты о нём скажешь?
Старый грек задумался, но ответил довольно быстро.
— Это непростой человек, отче.
— Брат Христофор, — тяжело