Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

Плащ оказался ещё лучше. Он сел на плечи как хороший мундир, к которому привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать.

На спине плащ оказался стачан из двух частей, между которыми была вшита полоса плотной ткани. Не кожа, а что-то дышащее вроде парусины. Вентиляция, значит. Летом, на жаре, без неё в такой коже сваришься заживо. Я сунул в пистольный карман терцероль и поразился: ну кобура, как влитой сидит! С каждой минутой одежда мне нравилась всё больше.

Я застегнулся, подвигал плечами, поднял руки, присел, развернулся. Свободно. Можно рубить, можно стрелять, можно бежать. Воротник поднял — закрыл шею до затылка, подбородок. Тепло и глухо, как в крепости…

Весьма привлекательно.

Я вышел из-за ширмы.

Сабуров оглядел меня, склонил голову набок и нахмурился.

— Хорошо, — сказал он. — Но чего-то не хватает.

— Шляпы, конечно же, — Прохор Ильич уже стоял рядом с коробкой. — Вот, извольте, последний писк моды. В Петербурге, говорят, сейчас такие носят. Ну а я немного переделал на свой лад.

Он раскрыл коробку и протянул мне шляпу. Кожаная, тёмная, с широкими полями, чуть загнутыми по бокам, и тульей, перехваченной плетёным ремешком. Лёгкая, жёсткая — не свалится на скаку и от дождя прикроет.

— Называется шляпа-боливар, — пояснил Прохор Ильич. — Я поля чуть шире сделал и ремешок добавил, чтобы ветром не сдуло. Кожа, как и на плаще, пропитана водоотталкивающим маслом.

Я надел шляпу. Та села плотно, не ёрзая, и поля бросили тень на лицо.

Сабуров хлопнул в ладоши.

— Вот! Вот теперь то, что доктор прописал!

Прохор Ильич молча указал на зеркало у стены. Я повернулся к нему — и замер.

Из зеркала на меня смотрел человек, которого я не сразу узнал. Кожаный плащ до колен, высокий воротник, широкополая шляпа… Отросшая за последние недели щетина, которую я так и не удосужился сбрить, загорелая, обветренная кожа — не петербургская белизна, а деревенский загар, честный, от солнца и ветра.

И глаза — усталые, настороженные, с прищуром. Глаза человека, который привык оглядываться по сторонам и держать руку на оружии.

Из зеркала на меня смотрел не ссыльный столичный щёголь, не мальчишка-кадет, не карточный игрок и повеса… На меня смотрел матёрый, отпетый головорез, которого лучше не злить и которому на пути лучше не попадаться.

— Да, отлично, — кивнул Прохор Ильич, встав за моим плечом. — Добавим перчатки с крагами, чтобы запястья прикрыть. И шейный платок — от пыли, от ветра, а при нужде и лицо закрыть можно. И вылитый охотник на мертвяков!

Я посмотрел мастера, на Сабурова, снова покосился на своё отражение и кивнул. Тратиться не хотелось. Но нужно было признать — одежда была не просто хорошей, она была правильной. Для того, чем я планировал заниматься, эти вещи были гораздо удобнее сюртука да жилета.

— Беру, — сказал я.

— Вот и отлично! — Сабуров расплылся в улыбке. — Давай, расплачивайся — и пошли. Нас уже ждут.

— Ждут? Где? Кто?

— Как где? — Сабуров посмотрел на меня с таким изумлением, будто я спросил, где восходит солнце. — В «Трёх Щуках», конечно! А кто — тоже ясное дело. Кружки, стаканы, штофы… Мяско свежее только с огня… — Сабуров мечтательно закатил глаза. — Да и раки, небось, уже заждались. Надо же обмыть твои приобретения!

— Сабуров, побойся бога! Мне ещё закупиться надо! Припасы сделать! Я ж не прогулки ради приехал!

— Не занимайся ерундой, — Сабуров отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи. — Будет ещё барин по городу мотаться, закупая всякое, как приказчик какой-то. Позорище! Отправим моего денщика, он все лавки знает, всё купит и ничего не забудет. А сами — кутить!

Я в очередной раз вздохнул и махнул рукой. Я ведь уже говорил, что спорить с Сабуровым бесполезно? Особенно когда дело касается выпивки.

Это как спорить с дождём. Можно не любить, можно ругаться, но, в конце концов, промокнешь.

Да и в конце концов… Дела уже сделаны, а когда мне отдохнуть ещё доведётся — одному богу известно. Я вздохнул и понуро кивнул.

Кутить — значит кутить.

Главное, чтоб не пожалеть о своём решении наутро. А с Сабуровым это очень даже возможно.

Проснулся я с твёрдым намерением убить Сабурова.

Не сразу, конечно. Сначала — встать. Потом — понять, где я нахожусь. Потом — вспомнить, почему потолок качается, почему во рту такой вкус, будто в нём ночевал кавалерийский полк, и почему правый кулак распух и болит при каждом шевелении пальцев.

Я сел на кровати, и комната поехала вбок. Замерла на миг — и поехала обратно. В голове было мутно и гулко, как в пустом амбаре, по стенам которого кто-то лупит кувалдой.

Перед глазами двоилось. Я попытался сфокусировать взгляд на собственных руках и обнаружил четыре штуки. Две из них — правые — были украшены ссадинами на костяшках, кожа содрана до мяса, и суставы опухли.

Это наводило на определённые размышления.

Я закрыл глаза и попытался восстановить события вчерашнего вечера. Итак. «Три Щуки». Пиво. Раки. Сабуров рассказывает очередную байку. Ситников смеётся. Водка. Ещё водка. Потом Сабуров зачем-то решает, что нам совершенно необходимо попробовать «Северное сияние» — адскую смесь из шампанского и водки, которую, по его словам, изобрели гусары после Аустерлица, хотя я подозревал, что изобрели её черти в аду специально для таких, как Сабуров.

Шампанского в «Трёх Щуках» не оказалось. Точнее, оно было, но кончилось. Это должно было стать концом истории. Разумный человек на этом месте сказал бы — ну и ладно, обойдёмся водкой.

Однако Сабуров повернулся к соседнему столику, за которым сидела шумная компания, увидел у них на столе бутылку шампанского и решил, что она должна быть нашей. Компания не согласилась. Сабуров счёл это личным оскорблением. Дальше всё стало… мутным.

Я невольно потряс сбитым кулаком.

Нет, кое-что всё-таки вспоминалось, но так, обрывками. Опрокинутый стол. Чей-то вопль. Ситников, зачем-то оказавшийся на полу. Сабуров, державший кого-то за грудки и объяснявший, почему делиться шампанским — христианская добродетель. И я — почему-то стоявший посреди всего этого безобразия с бутылкой в одной руке и чьей-то шляпой в другой.

А потом, кажется, пришёл хозяин. И урядник. И было много крика. И Сабуров что-то совал уряднику. И потом мы почему-то пили с этим же урядником на брудершафт…

Или мне это приснилось?

Я посмотрел на кулак ещё раз. Нет, это вряд ли.

— Скотина ты, Дмитрий Александрович, — пробормотал я и осторожно, как столетний дед, сполз с кровати. — И я вместе с тобой, — буркнул я, с