Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

— Причитается, причитается, — Брюхов кивнул, но с таким видом, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. Полез в ящик, достал счёты и начал щёлкать костяшками, перемещая каждую так, будто та была золотой монетой, каждую из которых он отрывал от сердца.

Пока Брюхов считал, я заложил руки за спину и пошёл прогуливаться по лавке. Взгляд мой скользил по мушкетам, фузеям и штуцерам, пока не наткнулся на оружие, которое выглядело здесь, как балерина в театральном костюме посреди Малого Днища.

На стене висела двустволка с вертикальным расположением стволов.

Стволы были длинные и бурые, с характерным отливом, каким отделывают только дамасскую сталь. Узор проступал по всей длине — тонкий, змеящийся, как разводы на текучей воде, и при каждом повороте менялся, играл.

Калибр — на глаз — чуть крупнее, чем у моего штуцера. Замки — капсюльные, с изящными курками на боковых досках, каждый с собственным спуском: два спусковых крючка в скобе, один за другим. Тёмное ореховое ложе с масляным блеском и тонким шахматным рисунком на шейке и цевьё. Затыльник приклада — латунный, с гравировкой…

Ружьё было красивым. Не вычурным, не с позолотой и завитушками, не красотой для каминной полки — рабочей и функциональной. Вещь, сделанная для дела, а не для витрины.

Брюхов перехватил мой взгляд и немедленно оживился, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Заметили? — он уже снимал ружьё с крюков. — Глаз у вас, Александр Алексеевич, как у ювелира. Вот, извольте.

Он положил двустволку на прилавок, развернув ко мне.

— Работа Гастинне-Ренетт, — сказал Брюхов таким голосом, каким отец Евстахий мог бы говорить о святых мощах. — Париж! Стволы из дамасской стали, ложе — орех кавказский. Капсюльная, нарезная, калибр — под штуцерную пулю. Бой — как из пушки. Кучность на пятьдесят шагов — в ладонь. Ну и на расположение стволов обратите внимание. Таких во всей губернии, может, три штуки наберётся. Штучная вещь, Александр Алексеевич. Штучная!

Я взял ружьё в руки. Лёгкое — фунтов семь, не больше. Приложился — приклад лёг в плечо, как по мерке, и щека сама нашла нужное место на гребне.

Щёлкнул правым курком. Механизм сработал мягко, с коротким сухим щелчком, без люфта. Левый — так же. Оба спуска тугие, чёткие, без провала.

Брюхов наблюдал за мной с выражением человека, который видит, что рыба уже заглотила наживку, и теперь нужно только не дёрнуть леску раньше времени.

— Штуцер ваш, Александр Алексеевич, — вещь, конечно, — начал он, облокотившись на прилавок с видом доверительного собеседника. — Но заряд-то один. Выстрелил — и перезаряжай. На охоте оно, может, значения не имеет, зверь хоть и торопится, но жизни лишить не всегда спешит. А вот в нашей местности…

Он понизил голос и наклонился ближе.

— Сами знаете, когда непокоец выскакивает — оно не до перезарядки бывает. А тут — два заряда. Одним промазал или не уложил — второй тут же. Просто — раз, и готово.

— Бери и не думай, отличная штука! — послышался за спиной очень знакомый рёв.

Сабуров собственной персоной ввалился в лавку, как медведь в берлогу, — широкий, громкий, в пыльном сюртуке и с ухмылкой от уха до уха. Брюхов за прилавком при виде его вытянулся, как солдат на смотре.

— Дмитрий Александрович, — я обернулся. — А ты здесь каким ветром?

— Да тебя ж ищу! — Сабуров стянул шляпу и хлопнул ею по колену, подняв облачко пыли. — Раз у Яшки ты уже побывал, значит, точно сюда направишься. Ну-ка, дай сюда.

Он бесцеремонно забрал у меня ружьё — я даже возразить не успел, — развернулся к свету, прицелился в стену, прищурился, пощёлкал курками. Провёл пальцем по стволам, заглянул в дульный срез, тронул замки.

— Хорошая машинка, — сказал он с видом знатока. — Гастинне-Ренетт, если не ошибаюсь?

— Они самые-с, — подтвердил Брюхов, расцветая.

— Баланс приличный. Стволы — песня, — Сабуров повернулся ко мне. — Бери, Дубравин. Не пожалеешь.

Я вздохнул.

— Сколько, говорите, стоит это чудо? — повернулся я к Брюхову.

— Двести пятьдесят рублей, — не моргнув глазом, ответил тот.

Сабуров повернулся к Брюхову.

— Сколько???

— Двести пятьдесят рублей — отчеканил Брюхов с видом человека, объявляющего приговор.

— Да ты обалдел, братец, — Сабуров положил ружьё на прилавок и упёр руки в бока. — Вертикалка — вертикалкой, а ей красная цена — сто восемьдесят. И то — если с чехлом и запасом капсюлей.

— Помилуйте, Дмитрий Александрович! — Брюхов прижал руки к груди. — Это же Гастинне-Ренетт! Париж! Дамасская сталь! И вертикалка, Дмитрий Александрович, вертикалка! Вы мне хоть одну такую в Порхове найдите — я вам её даром отдам! Двести пятьдесят — это я ещё по-божески, по-соседски, из уважения-с!

— Из уважения — это сто восемьдесят, — отрезал Сабуров. — А двести пятьдесят — это из жадности. Ты мне-то не рассказывай, я на этом деле собаку съел! Замки хороши, стволы хороши, а ложе — ореховое, не палисандровое. И гравировка на затыльнике — штамп, не ручная работа. Двести — потолок.

Брюхов округлил глаза и схватился за сердце с таким драматизмом, что ему бы на сцене Шереметьевского театра цены б не было.

— Двести⁈ Дмитрий Александрович, вы меня без ножа режете! У меня семья!

— У всех семья, — невозмутимо парировал Сабуров. — А у Дубравина — вообще целая деревня.

«Которую всю за эти деньги купить можно», — добавил мысленно я.

Я ещё не дал согласия, а в лавке уже закипел торг.

Сабуров давил, как индийский боевой слон, Брюхов отбивался, причитал, божился, дважды хватался за сердце и один раз чуть не заплакал. Я стоял рядом, держал рот на замке и наблюдал. Выглядело всё это, нужно сказать, презабавнейшим образом.

Когда пыль улеглась, итог оказался таким: двести рублей за ружьё. Которые, разумеется, Сабуров вычел из того, что должен был мне Брюхов. Тот, услышав это, посветлел лицом и даже высчитал так, что ещё двадцать рублей доплатил мне сверху.

Правда, Сабуров и тут остался собой, и к ружью в нагрузку пошли кожаный чехол, коробка капсюлей и горсть пуль — «в подарок-с, за хорошее знакомство-с» — с кислой миной процедил Брюхов. После чего выпроводил нас и остался в лавке оплакивать свои потери.

На улице я взвесил в руках нежданное приобретение и посмотрел на Сабурова.

— Двести рублей, — сказал я. — Не дорого ли отдал?

— Дубравин, — Сабуров посмотрел на меня как на ребёнка. — В Петербурге тебе такое за все триста продали бы. А то и за триста пятьдесят. Старый абрикос сам не понял, какое сокровище к нему в руки попало. Ещё и чехол, вон, отдал. Ружьё — отличное,