Провал - Роман Воскресенский
Громов почувствовал, как что-то холодное и профессиональное укладывается в его сознании на нужное место — не страх, а трезвая оценка новой переменной.
— И мы с Соколовой, — сказал он, — для этого контура — незнакомое.
— Да, — сказал Архон без смягчения.
— Твой генетический профиль записан в верхнем, тактическом контуре как профиль Носителя. Нижний контур этой записи не имеет. Он видит два объекта, не соответствующих ни одному известному ему безопасному паттерну.
— Отключи его, — сказала Марина из-за плеча Громова, и в голосе её было куда меньше паники, чем можно было ожидать от человека, обсуждающего сейчас автономную боевую машину, идущую в их сторону.
— Не могу, — ответил Архон. — Тактический контур не подключён, следовательно, у меня нет прямого канала управления. Могу воздействовать только опосредованно — через коды более низкого уровня, зашитые в аварийную архитектуру, но это требует прямого визуального или сенсорного контакта дрона с источником кода. Иными словами: мне нужно, чтобы он подошёл достаточно близко.
— Достаточно близко, — повторил Громов ровно, — чем он вооружён?
— Плазменный резак ближнего действия, — ответил Архон.
— Предназначен для рассечения брони Кворума. Человеческую ткань разрежет без малейшего сопротивления материала.
Тишина, повисшая после этих слов, длилась не дольше двух секунд, но Громов успел за это время произвести полный расчёт: бежать бессмысленно, дрон быстрее человека при любой физической подготовке; спрятаться негде, коридор давал единственный маршрут; оружия при них не было — только фонари, термощуп у Марины и складной нож у него самого, бесполезный против плазменного резака так же, как был бесполезен три дня назад против незнакомого материала стен.
— Сколько у нас времени до контакта, — спросил он.
— При сохранении текущей скорости движения — сорок секунд, — ответил Архон.
Громов принял решение тем же способом, каким принимал лучшие решения за всю карьеру, — не выписывая цепочку аргументов, а мгновенно взвешивая варианты и беря тот, что оставался после отбрасывания невозможных.
— Марина, — сказал он, не оборачиваясь, — за мной, в трёх метрах, не ближе. Что бы ни произошло — не подходите, пока я не скажу.
— Что вы собираетесь делать, — спросила она, и в вопросе не было паники, только требование данных, необходимых для собственной оценки ситуации.
— То, для чего он был создан, — сказал Громов.
— Устанавливать контакт с незнакомым, не разрушая его сразу. Инстинктивный контур реагирует на угрозу, а не убивает автоматически всё непохожее. Значит, у него есть протокол оценки прежде удара. Я дам ему что оценить.
Он вышел на середину коридора, в самый освещённый участок, какой здесь можно было найти, — руки на виду, ладони раскрыты, тело развёрнуто прямо, без бокового профиля, без ничего, что могло бы читаться инстинктивным контуром как подготовка к атаке. Тактика, которую он применял однажды в жизни, много лет назад, на переговорах с полевым командиром, чья армия ещё не решила, союзник он или мишень, — принцип был тот же: непредсказуемая машина, как и непредсказуемый человек, реагирует на позу раньше, чем на слова.
Дрон вышел из темноты почти беззвучно.
Громов увидел его целиком за долю секунды и разложил на детали профессиональным взглядом, привычно фиксирующим силуэт противника до того, как разум успевал испугаться: полтора метра в длину, приплюснутый корпус цвета вороненой стали, четыре опорных конечности, сложенных под фюзеляжем в позиции, одновременно похожей на паучью и на нечто куда более чуждое, ничего не напоминающее из земной инженерии. Передняя часть корпуса заканчивалась узкой прорезью, из которой сочилось едва заметное багровое свечение — то самое, догадался Громов, что Архон назвал плазменным резаком.
Дрон замер в шести метрах, и что-то в этой паузе, — короткая, но ощутимая, будто машина действительно оценивала обстановку, а не просто отсчитывала таймер до атаки, дало Громову крупицу надежды на то, что расчёт оказался верным.
— Архон, — сказал он тихо, — коды. Сейчас.
— Передаю, — ответил Архон. — Дрону требуется время на обработку сигнала, он не спроектирован для быстрого приёма команд без тактической авторизации.
Дрон качнулся вперёд на полшага, конечности перебрали с той механической точностью, что заставила Громова невольно вспомнить видео насекомых, снятые замедленной съёмкой, — и резак засветился ярче, багровый свет стал отчётливее, будто машина принимала решение, которое Громову совершенно не хотелось увидеть исполненным.
— Марина, назад, — сказал он ровно, не повышая голоса, потому что резкий звук сейчас был опаснее любой другой ошибки. — На пять шагов. Медленно.
Он услышал, как она отступает — не бегом, ровным, контролируемым шагом, — и часть его сознания, та, что могла бы сейчас тратить ресурс на тревогу за неё, вместо этого отметила факт с холодным одобрением: слушается инструкций даже под прямой угрозой смерти.
Редкое качество.
Дрон сделал ещё шаг. Три метра.
— Архон, — сказал Громов, всё ещё не двигаясь, руки по-прежнему раскрыты, — сколько ещё нужно времени на обработку.
— Оцениваю восемь-двенадцать секунд, — ответил Архон.
— Носитель, рекомендую сохранять неподвижность. Любое резкое движение с вероятностью восемьдесят процентов будет интерпретировано инстинктивным контуром как начало атаки…
Восемь-двенадцать секунд.
Громов замер, — чувствуя, как каждая секунда растягивается тем особым образом, каким растягивалось время в Сирии за миг до выстрела, будто разум пытался впихнуть в короткий промежуток весь объём необходимого анализа.
Дрон приблизился ещё на шаг, теперь резак был достаточно близко, чтобы Громов различал в его свечении едва уловимое дрожание: то ли разогрев, то ли простую вибрацию механизма, готовящегося к приступать работе…
— Архон, — сказал он, тем же ровным голосом, — время истекает быстрее, чем твоя оценка.
— Согласен, — ответил он, и, впервые за весь разговор, — в его интонации не было привычной невозмутимости, и, что-то, отдалённо похожее на спешку, проступило сквозь ровный тон…
Дрон замер в метре от Громова, резак нависал на уровне груди. В последний момент он подумал, что гибель от древней машины — нелепее не придумаешь, особенно если учесть, что ей уже сорок семь тысяч лет.
Багровое сияние начало постепенно гаснуть, будто кто-то медленно откручивал вентиль; одновременно с этим спускались конечности дрона, снова собираясь в ту же полупарализованную, компактную позу, в которой он впервые появился в тёмном коридоре. Машина выдала тихий, почти неслышный звук — не скрежет, а скорее выдох — и окончательно замерла, погаснув, кроме одной слабой точки индикатора на корпусе.
— Код принят, — сообщил Архон, и в этих двух словах Громов ощутил состояние, близкое к