Провал - Роман Воскресенский

Пламя горелки отбрасывало небольшой оранжевый отблеск на гладкую металлическую поверхность пола. Это был единственный тёплый источник света среди ровного голубоватого свечения, заполнявшего зал. И в этом было что-то домашнее, уютное, — несмотря на то, что кофе варили в помещении, которым пользовались сорок семь тысяч лет назад…

Она разлила кофе в две железные кружки — свою и запасную, которую всегда брала в поле на случай, если кто-то составит компанию, — и протянула одну Громову. Он взял её без колебаний, что удивило её саму больше, чем она ожидала… Всего час назад он допрашивал её, видя в ней потенциального врага, — а теперь без колебаний принимал из её рук напиток, и в его жесте не было ни капли настороженности.

Они пили молча несколько минут, и тишина между ними не была неловкой — скорее той тишиной, что возникает между двумя людьми, слишком занятыми переработкой одного и того же невозможного дня, чтобы тратить силы на светскую беседу.

Архон, — сказала Марина наконец, глядя в кружку, где отражался слабый голубой свет зала, — возраст материала здесь — около сорока семи тысяч лет, ты говорил.

— Верно, — подтвердил голос.

— Вся человеческая цивилизация в привычном смысле — города, письменность, государства — это в лучшем случае десять тысяч лет. — Она подняла взгляд, обращаясь уже не только к голосу, но и к Громову, будто ища в его лице подтверждение, что мысль, формирующаяся у неё в голове, не была очевидной банальностью, которую все давно осознали без неё.

— Это значит, что всё, что мы знаем об истории человечества, от первых цивилизаций до сегодняшнего дня, это неполная картина. Не искажённая специально, а именно неполная. Как будто мы читаем книгу с середины и считаем, что знаем весь сюжет.

Громов взглянул на неё поверх края кружки, и стало понятно, что он думает так же, как и она.

— Корректное наблюдение, — сказал Архон.

На лице у Марины появилась горьковатая улыбка. Тепло от кружки с кофе переплеталось с воздухом базы и она понимала, насколько она далеко от привычного мира, так далеко она никогда не заходила прежде…

Совещание, если так можно назвать его привычным словом, проходило в исследовательском блоке — Громов настоял именно на этом месте, а не на жилом зале, потому что среди столов с гладкими панелями и рядов архивных секций легче удержать разговор в рамках делового, а не превратить его в дружескую беседу за чашкой кофе. Марина заняла край одного из столов, подобрав ноги, блокнот лежал у неё на коленях, а рядом располагалась распечатка, которую Архон вывел на плоскую панель по её просьбе.

Громов стоял у противоположного стола, скрестив руки, в позе, которую он про себя называл «режимом совещания» — той же, в которой он слушал доклады аналитиков перед принятием решения, требующего учёта гораздо большего количества переменных, чем умеет вместить один человек. Марина оказалась третьим голосом за столом ещё до того, как он успел осмыслить ситуацию полностью. Это случилось не потому, что он хотел так быстро вводить её в оперативные вопросы, а потому, что вчерашняя демонстрация в секции минералогии не оставила разумных альтернатив: человек, способный прочитать структуру породы точнее стандартного протокола, стал ценным активом, с которым нельзя было обращаться легкомысленно.

— Показывай схему, — отрезал Громов.

Панель на столе вспыхнула, и над ней в воздухе возникло не простое голографическое изображение, а нечто более плотное, будто свет обрел собственный вес. Перед всеми развернулась схема реактора Блока Б. Громов узнал отдельные элементы по вчерашней демонстрации в кресле исследователя: магнитное удержание, инжекторы топлива, контур теплоотвода. Но в целом схема оказалась куда сложнее, чем успел усвоить за одну тренировочную сессию.

— Малый реактор, — пояснил Архон, — рассчитан на ручной запуск в аварийном режиме. Это предусмотренный Создателями сценарий на случай, если автоматика откажет, а Носителю сразу понадобится энергия. Процедура далека от простой: требуются синхронные действия в трёх точках управления одновременно, с такой точностью, которую трудно обеспечить при единовременной попытке без предварительной подготовки.

— Синхронных, — повторила Марина, пододвинувшись ближе к проекции. — То есть понадобится несколько человек?

— Точно, — кивнул Архон. — Минимум два, а оптимально — три.

Громов быстро пробежал взглядом по проекции, фиксируя три светящихся узла, расположенных по периметру реактора так, что одному человеку просто не успеть переместиться от одного к другому в отведённый срок. Первая метка — ручной запуск магнитного поля, вторая — клапан подачи топлива, который надо открыть в коротком окне сразу после инициации, третья — контур аварийного теплоотвода, требующий ручного удержания в первые минуты, пока система сама не возьмёт управление.

— Что будет, если пропустить это окно? — спросил Громов, уже предвидя ответ, зная схему.

— Появится неконтролируемый скачок плотности плазмы, — сказал Архон, голосом без нотки драматизма, но с весом в словах. — Если всё сложится удачно, реактор самоуничтожится, прогресс будет утерян, и после охлаждения придётся начинать процедуру заново. При неблагоприятном раскладе разрушится магнитное удержание, произойдёт локальный взрыв, который, по моим подсчётам, способен уничтожить весь Блок Б и повредить соседние секции, включая часть исследовательского блока и, скорее всего, зал регенерации.

— То есть базу, — бросил Громов, чуть прищурившись.

— Да, её значительная часть, — ровно ответил Архон, будто бы перечитывая уже известный себе пункт. Полное разрушение маловероятно: создатели предусмотрели в несущих конструкциях запас прочности, который заставит их выдержать даже серьёзный удар. Но почти полная утрата работы систем, скорее, реальна.

Марина оторвалась от блокнота, то бросая взгляд на Громова, то — на проекцию. На её лице не появилось ни паники, ни испуга, а тот спокойный, почти академический блеск в глазах, который возникает, когда человек воспринимает задачу как набор уравнений, а не как угрозу.

— Сколько же, собственно, занимает процедура, от запуска до полной стабилизации? — спросила она, не отводя глаз от светящегося контура.

— По штатному протоколу — одиннадцать минут сорок секунд, — коротко сказал Архон. Первые три минуты считаются «критическим окном»: любое отставание от синхронизации более пяти секунд сразу переводит реактор в аварийный режим. Дальше уже идёт постепенная стабилизация, где требуемая точность уже не столь важна.

Громов мысленно просчитал эти три минуты, сравнивая их с сотнями похожих «окон», к которым ему приходилось привыкать за годы службы. Три минуты синхронной, слаженной работы трёх человек, один из которых никогда прежде не держал в руках ничего сложнее геологического молотка — а уж тем более в условиях термоядерной физики. Не худшее соотношение риска и награды, с которым он сталкивался. Но и не