Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Сомнительное у тебя дело, служитель, — Аксинья поглядела на охапки. — Девок моих от стирки отрывать, чтобы сосну варить.

— Без твоих девок мне не справиться.

Аксинья помолчала, задумчиво глядя на охапки, и наконец махнула рукой.

— Будь что будет. Я тебе все одно за золу должна. Сделаем, не бойся.

— Спасибо, Аксинья. За мной не заржавеет.

— Уж в этом не сомневайся, — хмыкнула она.

Прачки быстро и молча обрывали хвою с веток. Кузьма рубил ее топором на чурбаке, чтобы хвоя дала больше сока. Воду грели в котле у печи. Мужики с соломы тянули шеи и вполголоса гадали, что за варево я затеял.

Кипятить я не дал. Витамин С разрушается от долгого жара, от меди и от железа. Поэтому в котле только грели воду, а настаивать хвою я велел в деревянной кадушке.

— Вода нужна горячая, чтоб палец терпел, но не кипяток, — объяснил я прачкам. — Накрыть и держать в тепле до вечера, потом процедить через тряпицу.

— Девки мои травы не первый год запаривают, не испортят, — Аксинья кивнула прачкам.

Пока прачки возились с водой, она отвела меня к окну. За стеной поднялся ветер, и в окошко стучала снежная крупа.

— Я тут поспрашивала по дворам, — Аксинья понизила голос. — В деревне и вправду ничего не осталось, отряды перед нами почти все собрали. Только у старосты, слыхала, еще несколько кадок квашеной капусты стоит. Может, ее взять?

— А он даст?

Аксинья поджала губы и покачала головой. Староста не даст.

В войну одна армия забирает, следом приходит другая, и деревне не остается ничего. Значит, пока придется налегать на хвою.

Прачки залили хвою горячей водой и накрыли кадушку мешковиной. В избе запахло смолой.

* * *

К вечеру настой был готов. Прачки процедили его через тряпицу в ведро, и Кузьма разлил первую порцию по кружкам. За окном уже смеркалось, и Кузьма зажег лучину.

Настой вышел мутный и крепко пах смолой. На вкус он был горький и так вязал язык, что сводило скулы.

Бурый взял кружку первым, понюхал и отхлебнул. Через миг он плевался на солому.

— Эй, брат, ты что, меня отравить хочешь?

— Какая отрава? Это лекарство, — ответил я. — Раз горько, значит, помогает.

— Ты, конечно, лекарь, да только верится с трудом, — Бурый с сомнением покосился на кружку.

— Пей-пей, через несколько дней твои синяки сойдут, ещё спасибо скажешь.

Еще немного посопев, он заглянул в кружку и выпил ее в несколько глотков. Лицо у него перекосилось, но кружку он вернул пустой.

С остальными так гладко не вышло. Речные нюхали кружки и морщились, обмороженные переглядывались и ставили свои на пол.

— Дрянь какая-то непонятная, — заявил один из обмороженных. — Ты что, совсем с головой дурной, служитель? Одно дело раны смотреть, но пить всякое непонятное я не буду.

Рубленый отвернулся к стене, а кружку отодвинул здоровой рукой.

— Не буду, и точка, — отрезал он. — Я и сам вылечусь. Я еще крепкий, дури во мне еще столько. Не нужны мне ваши зелья. Бесовщина все это.

Пригрозить им я не мог, потому что приказывать здесь вправе только офицер или немец. Да и силой лекарство в человека не вольешь.

— Средство старое, народное, — я придвинул кружку обратно к рубленому. — От него польза, а не вред.

— Видал я вашу пользу, — отмахнулся рубленый.

— Как видал, если только через пару дней подействует?

— А ежели нет? А мы тут травимся?

Тогда я взял полную кружку и поднял ее, чтобы видела вся изба. Я выпил ее до дна и не поморщился, хотя горечь продрала до самого желудка. Глаза заслезились, но я не закашлялся.

— Была б отрава, я бы первый и помер, — я перевернул пустую кружку. — А не верите, и ладно. Я и сам все выпью.

Изба притихла. Первым потянулся за кружкой пожилой речной, за ним его сосед. Обмороженный, что обозвал меня дурной головой, выругался вполголоса и тоже выпил. Кузьма тут же принялся подливать каждому, чтобы никто не успел передумать.

Рубленый так и лежал лицом к стене. Мужик с ногой на доске тоже отодвинул свою кружку.

— Пей сам свою сосну, служитель, — буркнул мужик с доской. — Мне и без нее тошно.

Кузьма собрал пустые кружки и кивнул на двоих несговорчивых.

— А с этими что делать будем?

— Для этих я что-нибудь другое придумаю, — ответил я. — Остальные-то выпили, это уже хоть что-то.

Насильно здоров не будешь. И в моём времени врачи не могли заставить пить лекарства, иногда для таких особо упорных приходилось искать альтернативу.

Полную кружку я все равно поставил у изголовья рубленого. Он даже не обернулся, только плечо у него дернулось. Но свою работу я сделал.

* * *

Тем же вечером я пошел к Келлеру с докладом по избе. К ночи мороз окреп, и руки я всю дорогу прятал в рукава.

Немец сидел за столом над ведомостью. Как я понял, он вел учет потраченного, от холста до соли. Кафтан он снял и остался в одном камзоле с белым воротником. Натопили у него и вправду от души.

Про больных он слушал молча, а про холст переспросил дважды. Потом отложил перо.

— Ты, я слышал, опять с герром Лобановым поссорился? — спросил Келлер.

— Не ссорился я, Иван Федорович. У нас в госпитале цинга.

Я рассказал все по порядку. У рубленого разошлась рана, у Бурого и речных синяки без ударов. Ноги у них ломит, и спят они на ходу. Келлер слушал и постукивал пальцем по столу.

— Похоже на скорбут, — задумчиво протянул он. — Я знаю его по книгам. Только скорбут бывает больше во флоте, в портовых городах. Там его лечат лимонами и апельсинами.

Немец развел руками.

— Но где ж это все здесь достать?

— Лимонов, может, и нет, Иван Федорович, зато хвои кругом полно. Она помогает не меньше.

Он слегка поморщился, когда я говорил о лимонах. Словно обычный рекрут и не должен таких слов знать. Но тем не менее, внимания на этом заострять не стал.

— Вот и до хвои твоей добрались, — хмыкнул Келлер. — Герр Лобанов приходил жаловаться, что ты не дал ему лечить уксусом. А заодно и на хвою, мужики ему на нее ворчали. Грозится собирать жалобы от солдат. Что ты там со своей хвоей придумал?

— Хвою я настаиваю по старому народному рецепту, — уже тише ответил я.

— Опять тебя дед научил? — прищурился Келлер.

Деда я поминал уже не раз, и вечно на него ссылаться было нельзя. Всезнающий дед звучал последней отговоркой, в которую немец вряд