Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Приняли сполна, Иван Федорович, — доложил он, ставя туесок на лавку. — Три кадки, как уговорено. Я каждую проверил: капуста ядреная, хрусткая, рассолу до краев. Мужики старостины, правда, все исподлобья волками глядели, да нам с ними детей не крестить. Кадки мы в сенях приладили, а клюкву вот, до единой ягодки, вам принес.

Келлер подошел, придирчиво взвесил туесок в руке, заглянул внутрь и удовлетворенно кивнул.

— Ступай, — коротко бросил немец. — И вели по дороге позвать сюда Прохора с мальчишкой и ящиком.

Подлекарь явился не сразу, и мальчишка с ящиком плелся за ним.

— Герр Лобанов, отоприте ящик и достаньте ваш штоф, — распорядился немец.

Прохор переменился в лице.

— Батюшка Иван Федорович, может, не надо? — заговорил он. — Одумайтесь, какой штоф? Много это за капусту. Может, другое что найдем?

— Я старосте слово дал, — сухо ответил Келлер. — Открывайте ящик, иначе ключ сниму с вас сам.

Подлекарь снял с шеи ключ. Пальцы у него не слушались, и в замок он попал только со второго раза. Мальчишка вынул полный закупоренный штоф и подал его Келлеру.

Келлер осмотрел штоф и только тогда отдал его старшему из деревенских, которого уже позвали. Мужик повертел штоф в руках, придирчиво оглядел горлышко и кивнул. Свое деревенские получили, и больше их здесь ничего не держало.

За казенное вино Прохор держался всегда, но чтобы его так потряхивало, я видел впервые. Он стоял бледный и мял руки, пока сани не скрылись за воротами. Неужели штоф был ему настолько дорог?

Прохор запер ящик и ушел, ни с кем не простившись. Мальчишка с ящиком поспешил за ним.

Одну кадку мы открыли сразу, а две оставили в холодных сенях. Капусты я велел не жалеть и накладывать каждому по большой миске. Рассол тоже давали пить. Мужики ели прямо руками, и хруст стоял на всю избу. Бурый первым попросил добавки.

Клюкву прачки Аксиньи давили деревянной толкушкой прямо в кадушке, а потом залили теплой водой. Кипятить морс я опять не дал, чтобы польза из ягод не ушла с паром. Больше всех морсу обрадовались обмороженные, теплое питье пришлось им по вкусу.

Рубленый и мужик с доской капусту ели исправно, а от сосны по-прежнему отворачивались.

* * *

Наутро в избе было шумно. День выдался ясный, и сквозь мутное окошко пробилось солнце.

Мужики приободрились, потому что к сухарям в пайке прибавилась капуста. Капуста была своя, знакомая, квашеная, такую в деревнях едят всю зиму.

Кузьма обходил солому с ведром и накладывал капусту по мискам. Мужики косились друг на друга, не больше ли соседу досталось.

— Вот это я понимаю, лечение! — Бурый подставил Кузьме миску. — Такое я и без всякого лекаря есть согласен.

Старик из речных уселся поудобнее и глаз не сводил с Кузьмы.

Снаружи вдруг загомонили. Сперва донеслись отдельные крики, потом где-то застучали, и гул голосов стал нарастать. Похоже, на улице кто-то громко спорил.

— Кузьма, сходи глянь, что там такое, — велел я, заканчивая перевязку.

Кузьма накинул тулуп и вышел. Прошло несколько минут, а шум за дверью все не стихал. Я нахмурился, оставил пациента и поднялся на ноги.

Как вдруг дверь распахнулась, и Кузьма влетел обратно. Лицо у него побелело, а шапку он комкал в руке.

— Васька, там беда! — выдохнул он. — Идем скорей, все пропало!

Я набросил тулуп на плечи и вышел на крыльцо. Перед избой толпились десятка два деревенских мужиков и баб, а впереди стоял староста. В поднятой руке он держал штоф. Мужики раскраснелись на морозе и хмуро глядели на крыльцо.

— Вы нас надурили! — крикнул староста, и толпа за его спиной загудела.

Я же вышел напротив толпы. Мужики взревели. Бабы голосили у них за спинами, и все старались перекричать друг друга. Над головами у всех клубился пар от дыхания.

— Подавай сюда немца-обманщика! — надрывался здоровый мужик у самых ступеней. — Где он прячется, шельма немецкая?

От крика у него вздулись вены на шее.

— Обобрали нас, сучьи дети, да еще и надурили! — подхватила баба из задних рядов.

Кричали они больше на меня, потому что немца на крыльце не было.

Народ все подходил, и скоро у избы стояла едва ли не половина деревни. Кузьма за моим плечом побелел и молча комкал шапку.

Зато наши молчать не стали. Из-за угла избы прибежали прачки, и Аксинья вышла вперед, уперев руки в бока.

— Чего разорались, бабы? — крикнула она деревенским. — Тут люди раненые лежат, а вы глотки дерете!

Деревенские бабы на миг опешили, но тут же закричали еще громче.

В сенях загремело, и на порог выбрался Бурый. Одной рукой он держался за косяк, стараясь не наступать на раненую ногу. За ним, кряхтя от боли, лез старик из речных и двое обмороженных.

— А ну, подходи, кому жить надоело! — рявкнул Бурый и сжал свободную руку в кулак.

Здоровый мужик из деревенских громко зарычал, и толпа качнулась к крыльцу.

— Васька, может, в избу уйдем от греха? — зашептал Кузьма у меня за спиной.

Еще немного, и на крыльце началась бы драка. После первого же тычка рана на бедре у Бурого открылась бы снова. Я понял, что пора вмешаться.

Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Всем стоять, стрелять буду! — гаркнул я так, что у самого зазвенело в ушах.

Крик раскатился по двору, и все разом застыли. Бабы умолкли на полуслове, а мужики так и не опустили кулаков. Даже Бурый замер в дверях.

Теперь все, от старосты до Бурого, удивленно смотрели на меня. Стрелять мне было не из чего — не выдали, разве что ланцетом в них кидаться. Но об этом мы, правда, умолчим.

Сердце громко стучало в груди, но я не подал виду.

Я медленно обвел толпу хмурым взглядом. Деревенские отводили глаза, кто-то даже попятился. Здоровяк у ступеней неуклюже спрятал руки в рукава. Под конец я посмотрел на старосту.

— Что за ужас здесь творится? — негромко спросил я.

Вся толпа повернулась к старосте. Тот играл желваками и с трудом сдерживал злобу. Он так сжимал горлышко штофа, что побелели костяшки.

— Немец ваш обманул нас, — процедил он и ткнул в меня пальцем. — Ты же с ним был. Слышал, о чем мы договаривались? Немец обещал нам штоф за капусту?

— Было дело, обещал, — кивнул я. — И при мне он штоф вашим мужикам и выдал. Так в чем беда?

— А в том и беда! — Староста поднял штоф повыше, чтобы видели