Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Я, значит, ничего не знаю? — процедил он и полез в сумку.

Из сумки Прохор достал темную бутыль и выдернул пробку.

— Цинга твоя от застоявшейся крови, — Прохор смочил тряпку, и по избе резко потянуло уксусом. — Такую кровь выгонять надо. Синяки при цинге уксусом трут, всякий знает. Вся дурь уйдет, и человеку лучше будет.

Прохор шагнул к Бурому с мокрой тряпкой. Я перехватил руку подлекаря у самого колена Бурого.

— Ты чего это удумал, Прохор?

— Как чего? — Прохор дернул руку, но я не отпустил. — Вы ж с Бурым говорите, что я без пилы ничего не могу.

Он что, вздумал цинготную кожу уксусом драть? Она ж от любого нажима рвется, и синяков только прибавится. А у Бурого рядом рана, и кислоте в ней делать нечего.

— Нет, так не пойдет, — сказал я. — Уксусом цингу не выгонишь. Кислое есть надо, хоть те же лимоны.

— Так уксус и есть кислое, голубчик! — ухмыльнулся Прохор.

— Кислое нужно свежее, из еды, а не то, что ты предлагаешь.

— Ишь ты, свежее ему! — Прохор выдернул руку. — Где ж мы тебе лимоны найдем? Ты видал, где мы стоим? Кругом зима, деревня пустая.

— Не лезь ты к нашему парню, Прохор, — вступился пожилой речной. — Он за нас печется, а тебя мы раз в несколько дней видим.

— Верно говорит, — поддержал его сосед. — Не будь Васьки, мы б тут все передохли. Замерзли бы, а с голоду животы к спинам присохли.

У окна загудели и другие. Кто-то из обмороженных крикнул, чтобы подлекарь шел со своим уксусом к чертям собачьим. Бурый довольно крякнул и откинулся на солому. Даже кашляющий у печи повернулся от стены посмотреть, что за шум.

Прохор открыл было рот, но тут же закрыл его. Пробку в бутыль он вогнал так, что стекло скрипнуло. Бутыль ушла обратно в сумку.

— Ну, глядите, голубчики, — сказал он с порога. — Посмотрим, как вы лимоны по снегу искать будете.

Дверь за ним хлопнула.

Я едва сдержался, чтобы не расплыться в улыбке. Приятно было видеть, что мои труды не прошли напрасно.

Только цингу заступничеством не вылечишь. Лимонов тут и правда не было, значит, лечить придется тем, что растет под боком.

— Кузьма, — позвал я, не оборачиваясь. — Сходи возьми топор.

— Ты что, Прохора порешить удумал? — опешил Кузьма.

Я обернулся и щелкнул его по лбу.

— Ты совсем дурак, что ли? Какой еще Прохор, в лес пойдем.

— А в лес-то зачем, Васька?

— Там и узнаешь, как дойдем.

* * *

До бора было метров пятьсот по целине. Небо висело низкое и белесое, а мороз щипал щеки. Кузьма шагал впереди с топором на плече и всю дорогу ворчал себе под нос.

— Нашли время по лесам шастать, в такую-то холодрыгу, — бурчал он. — Ладно бы по дрова, а то незнамо зачем.

— За хвоей идем, — ответил я. — В зимней хвое пользы больше, чем в том же лимоне. Заберем эту пользу себе, и мужики перестанут цингой маяться.

— Сосну, стало быть, жевать будем? — ворчливо спросил Кузьма, но шагу прибавил. — Тяжелые времена, видать, наступили.

У последнего плетня он вдруг остановился и оглянулся на меня.

— А вдруг медведь, Васька?

— Какой медведь зимой? — засмеялся я. — Он в берлоге спит.

Кузьма перекинул топор на другое плечо.

— А вот провалимся к нему в берлогу, его это не остановит.

Кузьма сам хмыкнул в бороду и полез дальше по сугробам. Снег за деревней никто не топтал, и каждый шаг приходилось выдирать из сугроба.

Опасности леса я и сам понимал, потому держал ухо востро и смотрел по сторонам. Но скорее опасался не берлоги медведя, а других местных зверей. Голодные волки и днем выходят, а у меня из оружия только ланцет, и тот Кузьмы.

Так, лучше думать о другом. Витамин С есть в капусте, в луке, в клюкве и бруснике. Перед уходом я спросил Аксинью, нет ли при госпитале капусты или лука. Аксинья только руками развела. Сухари, и те выдавали по счету.

Зато хвои вокруг было сколько угодно. Про нее я читал еще в той жизни, в книгах о блокадном Ленинграде. В сорок втором там делали хвойный настой на заводах и раздавали в столовых. Так голодных и ослабших людей спасали от цинги.

Такой же хвойный настой я решил поставить и здесь.

Бор встретил нас тишиной и снегом по колено. Ровные рыжие стволы уходили вверх, и с крон изредка сыпалась снежная пыль.

Молодняк на опушке замело по самую макушку. У старых сосен живые ветки начинались метрах в четырех над землей. Ниже торчали одни сухие сучья.

Я выбрал сосну с сучьями пониже, обхватил ствол и полез. Валенки скользили по коре, и сухой сучок обломился под рукой. Я съехал обратно в снег.

— Дед тебя, видать, всем лекарским наукам научил, — хохотнул Кузьма. — А как по деревьям лазить, рассказать забыл.

Кузьма сунул топор за пояс, поплевал на ладони и полез сам. По сучьям он поднимался ловко, без единой заминки. Уже совсем скоро сверху посыпались зеленые ветки.

— Молодые концы руби, где хвоя свежее! — крикнул я.

— Без тебя знаю, какие концы рубить, — донеслось сверху.

Следующая ветка упала мне прямо под ноги.

Я поднял ее и провел пальцами по хвое. Иголки были упругие и темно-зеленые, значит, ветка живая.

Я отряхивал снег с тулупа и ворчал про себя. В детстве по соседским яблоням лазить было куда проще. Правда, до того детства отсюда надо было прожить еще почти триста лет.

Ветки мы увязали в две охапки и потащили к деревне. Обратно шли по своим следам. Кузьма нес свою охапку на спине и сопел на каждом сугробе. Мои рукавицы от смолы липли к веткам.

Аксинью я позвал сразу, как мы вернулись. Она пришла с двумя прачками, и те принесли котел, ковш и низкую деревянную кадушку.

Обе прачки были молодые и повязаны платками по самые брови. Руки у них покраснели от стирки, но короста, что прежде разъедала их, почти сошла. Щелок из просеянной золы, которую я отдал Аксинье, свое дело сделал. Аксинья оглядела охапки на полу и уперла руки в бока.

— И на кой-тебе эта хвоя сдалась, служитель? — Аксинья ткнула носком валенка в охапку. — Постирать ее, что ли, прикажешь?

— Постирать-то не прикажу, — ответил я. — Мне другое нужно. Хвою надо оборвать, порубить и настоять в горячей воде. Только вас я и могу об этом просить.

— Ну а она-то на кой? — не отставала Аксинья.

— Вечером буду мужиков от цинги поить. Других