Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Я отмахнулся, но запомнил. Руку вознице я примотал к телу холстом и только тут заметил Келлера. Он стоял на крыльце избы и, чуть прищурив веки, следил за происходящим.
— Хорошая работа, Вассили, — негромко произнес он. — В самом деле внук костоправа.
Я начал думать, что с каждым таким случаем он верил мне все меньше. Его глаза подтверждали то, чего не подтверждала ни одна бумага. Не мог деревенский знахарь знать обо всем том, что было известно мне.
Тут я решил сменить неудобную тему.
— Иван Федорович, позволите просьбу? — обратился я к нему.
— Смотря какая просьба, — ответил мне немец, выдохнув облако пара.
— Не соизволите вы научить меня грамоте? Как никак, ученик цирюльника без грамоты это полдела. Записи вести некому, а зарубки, может, и хороши с ваших слов, но с ними многого не сделать.
— Хм, — Келлер задумчиво пригладил подбородок, — грамоте выучится хочешь, говоришь?
— Очень хочу, — честно кивнул я.
— Я подумаю, Вассили. Правда, подумаю. Дело это непростое.
— О большем я и не смею просить, — улыбнулся я.
Дальше мы обходили избу втроём, с немцем во главе. Келлер смотрел повязки, я считал пульс, а Кузьма шел следом и называл зарубки. Немец записывал их в свою ведомость против каждого имени, ведя свою статистику или подготавливая отчёт.
Против одного имени Келлер задержал перо и спросил, что значит узелок на шнурке. Я объяснил, что каждый узелок это смена повязки, и немец записал ещё одно число в новом столбце.
Мои дощечки стали частью установленного немцем порядка, и лучшего с ними случиться попросту не могло.
— Служитель, а ремень с ноги когда снимешь? — спросил Ванька, когда мы прошли мимо него. — Надоел хуже горькой редьки.
— Когда нога перестанет быть опасной, тогда и сниму, — ответил я.
Ванька тяжко вздохнул, явно не удовлетворённый ответом.
Работа шла, но голова моя была занята моим «приятелем» Семёном.
Если у меня нашелся знакомый драгун, значит, прежний хозяин тела скорее всего сам был драгуном. Почему тогда я очнулся на соломе среди обозных мужиков и никто меня не искал? Забыли? Бросили? Да даже если и так… Погибших ищут хотя бы для отчётности.
Тогда в самом деле выходит дезертир? Это бы объяснило почему меня нашли чуть ли не в исподнем в сугробе. Бежал поди от своих, а умудрился нарваться на шведский разъезд или на ещё каких бандитов. А те взяли и убили молодчика, не забыв напоследок обобрать его до нитки.
Да только затем случился я и когда мимо проезжал обоз, увидели, что я вроде как живой и положили к остальным раненым.
Короче, правда это или нет, Семёна надо было заставить молчать, только чем? Денег у меня не было, товара никакого при себе не имелось, а сведений на обмен и подавно. Эту загадку я вертел в голове весь обход и так и не смог ничего придумать толкового.
Но, как минимум, я мог бы узнать конкретное наказание за дезертирство. Чтобы, так сказать, подготовиться к худшему из сценариев.
И у меня даже нашелся человек, который мог всё объяснить мне вполне доступным языком.
— Слушай, а ты не знаешь что с беглыми мужиками делают? — спросил я у Бурого, пока тот жевал казачий сухарь.
— А тебе на кой? — ответил он вопросом на вопрос. Я удивлённо посмотрел на мужчину. — Прикрыть кого вздумал?
От его некогда безмятежного лица не осталось и намека. Мужчина нахмурился, сжал челюсть и теперь смотрел на меня очень недобро.
— Ты чего это? — спросил я.
— Чего я? Чего это ТЫ? — прорычал он. — Сволочь какую вздумал спасти?
— Успокойся, — не дал я мужчине подняться. — Я лишь слыхал тут разговор у драгун.
Бурый, словно очнулся ото сна, ойкнул и грузно упал на солому. В нашу сторону повернулись несколько пациентов, но я не обратил на них внимания.
Бурый же, поморщившись, подтянул к себе перебинтованную ногу.
— В самом деле. Ты это, брат, не серчай… Просто вспомнил кой-чего.
— Да я и не думал, — кивнул я в ответ. — Я ж забыл много чего. Вот и спросить решил.
— С беглым-то вопрос решается, смотря как он бежал, — ответил Бурый, поморщив нос. — Коли просто ушел да словили, в полк назад вернут да батогов всыплют. А потом в первую шеренгу, чтоб шведская пуля первым нашла.
Он отломил еще кусок сухаря и покосился на меня.
— А коли с оружием ушел или к шведу подался, тому петля. И кто второй раз бежит, тоже петля. Так что не смей этих трусов жалеть. Нет хуже товарища, чем дезертир. Бросит на поле боя и выкарабкивайся потом, как знаешь.
Мы помолчали, каждый погруженный в свои мысли.
— И ежели про кого знаешь, не молчи, лучше сразу доложить, — добавил Бурый уже тише. — Знать про беглого и покрывать его тоже есть вина. Поверь мне, брат…
* * *
Обозначенный Семёном срок прошел и пришла пора нам встретиться вновь. Решения своей проблемы я так найти и не сумел, но и проигнорировать шантаж драгуна также не мог.
Поэтому решил пойти как есть. Быть может, я смогу ещё чего подчеркнуть из разговора с Семёном. А может получится отбиться от долга, хотя в это я верил не то чтобы сильно.
В общем, настроение было нерадостным.
Не добавляли мне покоя и косые взгляды Прохора. Со слов Кузьмы, подлекарь увидел, как возница кланялся мне по пояс и с тех пор особенно ревностно стал наблюдать за всем, что я делаю.
То проследует за мной до избы Келлера, задаваясь вопросом, чего это немцу вдруг понадобилось от меня. То пройдется по рядам пациентов вслед за мной, пытаясь подловить на какой неудачи или оплошности.
Только к вечеру третьего дня Прохор исчез из моего поля зрения. Как оказалось, он ушел куда-то «пополнять припасы». Если судить по интонации Кузьмы, то речь явно шла не о дефицитном холсте.
Короче, Прохор опять пить пошел, несмотря на указ Келлера. Не выдержала душа поэта, видите ли!
Ну и черт с ним.
Предупредив Кузьму, я пошел к реке. Драгуны стояли в двух километрах от деревни.
Дорога шла вдоль берега. К вечеру мороз стал особенно колючим, отчего я плотнее запутался в тулуп. Под валенками скрипел снег, и это был единственный звук на всю округу.
Драгунский лагерь я нашел по коновязи. Кони стояли длинным рядом, укрытые попонами, рядом горели костры. Даже в сумерках было видно, что кони чищеные и сытые. Видать, обеспечение у драгунов было всяко получше, чем у рядового обоза с ранеными.
У костров мужчины чистили