Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
В голове лихорадочно крутились мысли, выстраиваясь в два основных варианта, и оба мне категорически не нравились.
Первый — этот Семён действительно знал прежнего владельца тела. И судя по его оговоркам про «погиб под Гродно», «спрятался среди мужичья» и «сохранить секрет», настоящий Василий был далеко не простым служакой. Дезертир? Казнокрад? Шпион?
Если драгун не врет, то прежний хозяин оставил мне в наследство не только это тело, но и прямую путевку на виселицу. В петровские времена с изменниками и беглецами не церемонились, это уж точно — топор или петля ждали таких на каждом углу.
Но был и второй вариант, куда более циничный. Что, если этот усатый хлыщ просто берет меня на понт?
Он вполне мог краем уха услышать госпитальные сплетни о том, что я повредился головой и отшибло память. Или же, увидев мое искреннее непонимание, на ходу сориентировался и решил развести лоха. Классический рэкет: напугать туманными намеками страшной тайны, которой, возможно, и в природе не существует, а потом доить дурачка, пока не кончатся деньги.
И хрен редьки не слаще. Если тайна настоящая и я его проигнорирую — он сдаст меня начальству, и мне конец. Если это дешевый шантаж, то платить ему тоже нельзя.
Во-первых, мне попросту нечем. А во-вторых, стоит один раз пойти на поводу у шантажиста, и он присосется, как пиявка, выкачивая жизнь по капле. К Келлеру или казакам с этим тоже не пойдешь — если компромат реален, я сам вырою себе могилу.
Три дня. У меня есть ровно три дня, чтобы понять, блефует этот вымогатель или держит на меня смертоносный козырь. И самое главное — придумать, как избавиться от этой внезапной проблемы раз и навсегда.
— Немец тебя видеть хочет, — раздалось за спиной. Кузьма подошел незаметно и теперь топтался рядом. — Говорит, разговор у вас с ним какой-то долгий напрашивался.
— Хорошо, иду, — обернулся я, изобразив улыбку.
— А ты чего такой, будто покойника увидал? — вдруг поинтересовался он.
— Да так… чего только не почудится порой, — ответил я. — Веди меня.
По дороге Кузьма успел доложить новости.
— Печь в новой избе жуть как дымит, — говорил он на ходу. — Прохор в хвосте обоза сидит, носу оттуда не кажет. Солома, что ты у казаков добыл, до последнего клочка разошлась, мужики теперь ждут, чего ты еще выпросишь.
Я слушал вполуха, потому что все ещё думал о словах Семёна.
— А драгун-то чего хотел? — вдруг спросил Кузьма. — Я видал, он тебя по плечу хлопал, будто родню.
— Обознался он, за другого принял.
Кузьма хмыкнул, но переспрашивать не стал.
— Немец ещё про бирки твои спрашивал, — добавил он у самой избы. — Он теперь думает и в других избах их ввести. Мужиков куда как проще снимать с обоза стало. Глянул на бирку — и всё ясно, какая рана и как тащить. А то до этого возьмут солдата, а у него потом старая рана открывается! Прохор было хотел себе заслугу присвоить, да я не позволил, напомнил что ты и ввел эти дощечки. Будет он ещё наживаться на других, хм!
— Да и пусть приписал бы себе, я за славой не гонюсь, — пожал я плечами.
— Дурень ты, Васька, — беззлобно буркнул Кузьма, покачав головой. — Слава ему, вишь, не нужна! А о пользе ты подумал? Немец наш — мужик справедливый, примечать умеет. Увидит, что у тебя голова на плечах есть и толк от тебя немалый идет, глядишь, и повысит по службе. Выбьешься в подлекари, будешь не горшки за лежачими таскать, а при чине ходить. Всяко кусок хлеба сытнее и вернее будет. А Прохору свои заслуги отдавать — только этого змея на свою шею сажать.
Здесь он был совершенно прав, и я только кивнул.
Сперва мне хотелось не выделяться, чтобы не показаться странным, чтоб за шпиона какого не приняли, а теперь же я понимал, выделяться придется, как ни крути. Только делать это надо умело. Думать дважды, прежде чем говорить.
Разве что сказать-то легко «не лезть на рожон», а как оно выйдет на самом деле…
До начальства дошли мы быстро. Келлер в новой избе уже успел обжиться, хотя мы въехали сюда часа два назад. У него уже стоял стол, на котором стопками лежали бумаги, перо и чернильница. Кажись, то были вечные спутники Келлера. Даже свеча стояла идеально ровно, словно он ее по линейке выравнивал.
В прошлой жизни я знал такого же заведующего, его боялись больше главврача. Тот же главврач мог сорваться, наорать матом и на следующий день всё забыть, а такие вот педанты не кричали никогда.
Они замечали любую мелочь: незаполненную строчку в истории болезни, криво приклеенный пластырь, минутное опоздание — и методично, без единой эмоции вынимали из тебя душу по всем правилам и инструкций. Идеальный порядок на столе посреди ледяного хаоса эвакуации выдавал в Келлере ту же самую безжалостную породу людей: он контролировал всё до последней пылинки и вряд ли умел прощать чужую небрежность.
— Вассили, проходи, присаживайся, — немец указал на лавку напротив, и голос был непривычно радушный. — Я хотел кое-что с тобой обсудить.
— Спрашивайте, что хотите, Иван Федорович. Чем смогу, тем и помогу.
— Гут, мне интересно, как ты вылечил нарыв у есаула, — начал Келлер. — Помню, ты говорил про соль и воду, но я хочу понять не ЧТО ты использовал, а ПОЧЕМУ. Сегодня утром я пересекался с тем есаулом и даже имел с ним небольшой разговор. Уж больно быстро у него нарыв проходит. От мазей и бальзамов так скоро не бывает, если бывает вообще. Снова твой дед костоправ и его особые приемы? Будь добр, расскажи.
Он сложил руки на столе и подался вперед.
— Вся суть в том, чтобы не мешать телу спасать себя, — ответил я, подбирая слова так, чтобы объяснить всё понятным языком. — Бальзамы и густые мази, что в ходу у лекарей, закупоривают рану. Они не дают дурной крови и гною выйти наружу. Запирают гниль внутри, и она продолжает жрать плоть. А соль с водой оставляют выход открытым и вытягивают эту гниль на себя, пока рана не очистится.
Я замолчал на секунду, проверяя, слушает ли меня немец, и продолжил:
— С обмороженными работает тот же принцип. Растирать снегом — значит сдирать беззащитную, мертвую кожу, а вино гонит кровь к поверхности, где она на морозе стынет еще быстрее. Телу нужно согреваться постепенно, снаружи — сухим теплом, а изнутри — горячим питьем, чтобы кровь сама