Нарвский нахал - Константин Градов

Гребцы заметили плот поздно и придержали вёслами, но лодка всё равно ткнулась носом в брёвна. Лобанов не стал ждать, пока её обведут. Он шагнул с носа на плот, бревно под ним провернулось, и левый сапог ушёл в воду по щиколотку. Вторым шагом он был уже на мостках.

Лобанов посмотрел на сапог, потом на плот, потом на меня.

— Чей плот?

Корытов уже поднялся с лавки и шёл к нам, на ходу одёргивая кафтан. Поклонился он ещё издали. Едва он ушёл из-под свеса, на крыльцо вышла Марта и встала возле лавки так, что садиться на неё снова было бы неловко.

— Государев, Данила Андреевич, — сказал Корытов. — Лес на городское дело: что погорело, то и ставить. Велено мне принять его с воды, сберечь до осени и выдавать, кому укажут. Принимать есть где. — Он показал на мостки. — Беречь есть где. — Показал на длинный амбар. — Двор стоит пустой, мостки целые, крыша под рукой. Мне велено — я и делаю.

Он достал из-за пазухи сложенный лист. Лобанов на лист не взглянул.

— Знаю твоё поручение.

— Двор не пустой, — сказал я. — Тут живут.

Корытов перевёл глаза на «Чайку»: на рогожу на корме, на кафтан, свёрнутый вместо подушки.

— Это ты, что ли, живёшь, Нечаев? — Он улыбнулся в бороду. — Тебе и в лодке просторно. А государеву лесу в лодку не лечь.

На плоту хмыкнули. Отвечать ему я не стал, ответил Лобанову:

— Данила Андреевич, ты в тот вечер сказал, что тебе здесь лодки ставить. Они и ставились, каждый день, к концу мостков, где глубоко. А сегодня у нас наоборот: лес стоит у мостков, а лодки ходят по лесу.

Лобанов стряхнул с сапога воду. Гребцы за его спиной отпихивали лодку вёслами от брёвен, чтобы подвести её к настилу бортом.

— Что предлагаешь? — спросил он.

В прошлой жизни такое называлось генпланом, и чертили его месяц, собирая подписи со всех начальников. У меня было столько времени, сколько Лобанов согласится слушать. Зато этот двор я третью неделю видел каждое утро и каждый вечер — с мостков, с кормы, от бочки у крыльца — и знал, где на нём после дождя сухо, а где стоит вода. Знал и то, что на пожарище за ивняком с самого пожара никто не приходил, даже за гвоздями.

— Мостки — твоим лодкам, — сказал я. — Конец, где глубоко, — служебным, в любой час. Середина — «Чайке» и тем, кого привезут чинить. Пожарище у мостков — под работу: тесать, смолить, переворачивать днища. Длинный амбар — мастерская, а годится ли он, скажет мастер Гаврила. Сарай выше по берегу — мне, под пеньку и смолу. В доме половина вдовы Вальд — её, и что ещё при ней, скажет она сама. Пустая половина — мне. А лес… — Я повернулся вверх по течению, туда, где за ивняком торчали из воды чёрные сваи сгоревших мостков. — Лес туда.

Корытов посмотрел за ивняк.

— Там крыши нет.

— Лес у тебя сырой? — спросил я.

— Сырой.

— Мастер Гаврила!

Гаврила переправился с Федотом ещё до плота и с тех пор ходил по амбару, постукивая обухом тесла по столбам. Он вышел в ворота, отряхивая с рукава паутину.

— Сырой лес в амбаре до осени пролежит? — спросил я.

Гаврила оглядел плот, брёвна в золе, амбар и ответил Корытову:

— Пролежит. Только к осени это будет уже не лес. Сырой в тесноте преет: сперва посинеет с торцов, потом пойдёт пятнами, а там и труха. Ему ветер нужен. Навес сверху, между рядами прокладки, торцы замазать глиной — к осени будет сухой, хоть на ворота. В амбаре — порченый, хоть в печь.

Корытов промолчал. Он смотрел на свои брёвна так, будто они уже начали синеть.

— Навес мои люди поставят, — сказал я. — За два дня. Столбы и кровля — из твоего же леса, руки — мои. Как класть, покажет мастер Гаврила. И ещё. В мастерской будет греться смола. Держать сухой государев лес возле смоляного котла или нет — пусть решит тот, кто за него отвечает.

Корытов посмотрел на бочку у амбара, на ведро на гвозде, на багор, потом на меня. Его мужики на плоту стояли, опершись на ваги, и ждали. Ждали они не меня.

— Твои тебя ждут, — сказал я. — Скажи им, куда катить.

Корытов постоял ещё немного. Потом повернулся к плоту и набрал воздуху. Закричал он на весь берег, чтобы слышали и его мужики, и гребцы Лобанова:

— Плот — вверх, за ивняк! Что выкатили — туда же! К вечеру чтоб мостки были чистые!

Мужики зашевелились. Корытов обернулся ко мне уже с заботой в лице.

— Ямы под столбы мои выкопают. А ставить когда, Роман Матвеевич?

— Завтра с утра.

— С утра, — повторил он и пошёл распоряжаться.

Лобанов повернулся к крыльцу.

— Вдова. Что твоё?

Марта спустилась на две ступеньки и дальше не пошла.

— Моя половина дома, — сказала она. — Кладовая у крыльца. Огород за домом. Ход к воде — мне и брату, когда нам надо. Остальное держал муж. Пусть лучше стоит под делом, чем под брёвнами.

— Мои лодки у мостков — первыми, — сказал Лобанов.

— Твои — первыми, — согласилась Марта. — Мои — после твоих. Не после его купцов.

Она ждала, что скажу я. Купцов у меня пока не было ни одного.

— После твоих, — сказал я.

— Мастерская годится? — спросил Лобанов.

— Пол сухой, — сказал Гаврила. — Ворота широкие, доску любой длины пронесу. Крыша цела, с угла закопчена. Свету мало: окно одно, и то в сторону дома. Второе надо рубить, на реку.

— Руби, — сказала Марта. — Не в моей стене.

Лобанов кивнул.

— Двор — под мастерскую. Писца пришлю, запишет. Кто отвечает за навес?

— Я.

— Отвечай.