Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино

Нина помолчала.

— Жалко… — наконец сказала она. — Я уже маршрут придумала, с классными пирожками по дороге… Эх, ладно, иди показывай свою читалку. Только потом позвони и расскажи, что за люди и что они предложили. Не завтра, а вечером.

И от того, каким тоном она это сказала, и от просьбы позвонить именно вечером я почувствовал себя еще хуже. Нина не требовала и не обижалась, она входила в положение, понимала и прятала разочарование, а у меня от этого ныло под ложечкой.

— Вечером позвоню, — горячо пообещал я. — А прогулку перенесем на любой день, какой скажешь.

— Ладно, — согласилась она, и я опять почувствовал, что мне идут навстречу, и снова ощутил себя виноватым. — Но пирожки с тебя.

Попрощавшись, я с тяжелым сердцем в половине третьего спустился к метро. Глеб уже ждал на выходе, прижимая сумку к груди, и, едва поздоровавшись, всю дорогу говорил без остановки.

— Ты понимаешь, Ром, что это значит? — Он даже очки снял для пущей аргументации. — Если они возьмутся, к весне у нас будет не прототип, собранный на коленке, а настоящий аппарат в пластиковом корпусе, и та же Маша Юсупова сможет его в магазине купить. Я, когда ответ Туманова прочитал, два дня ходил и улыбался, как дурак. Прикинь, даже Полина заметила и спросила, не влюбился ли я.

— А ты? — не особенно вникая, переспросил я.

— А я сказал, что влюбился в читалку, — серьезно ответил он и надел очки обратно.

Я слушал и кивал. Мне и самому хотелось, чтобы за дверью этой мастерской нас ждала удача, но куда больше я думал о Нине, ну и еще немного о Корфе с Владом. Читалка сейчас, откровенно говоря, отошла на третий план, но это не значит, что ей не надо было заниматься. В конце концов я сам затеял весь этот движняк, а значит, не имел права подводить людей, которые в это вписались.

«Контур-прибор» занимал полуподвал старого кирпичного корпуса за Яузой: три ступеньки вниз и железная дверь с табличкой.

За дверью оказалась длинная комната с монтажными столами под лампами на кронштейнах и стеллажом подписанных от руки ящиков с деталями. На ближнем столе лежал вскрытый измерительный прибор в металлическом корпусе, платой наружу, и над ним сидел худой человек в синем рабочем халате поверх свитера, с паяльником в руке. Увидев нас, он отложил инструменты на подставку и вытер пальцы о халат.

— Это Игорь Валентинович, — шепнул мне Глеб с почтением. — Он мне на все вопросы про детали отвечал.

— Оболенский? — спросил Туманов и пожал руку Глебу, потом мне. — А вы, стало быть, Гончаров, который программу писал. Проходите, Борис Аркадьевич ждет.

Кабинет за перегородкой был маленький: стол и два кресла для гостей, на стене календарь поставщика. Борис Аркадьевич Немов оказался крупным, рано поседевшим человеком в домашней серой кофте поверх рубашки с галстуком: по воскресеньям он, видимо, разрешал себе половину костюма. Руки у него были очень белые, ухоженные, он держал их на столе одну на другой, а говорил любезно и неторопливо, давая каждому развить мысль.

— Борис Аркадьевич, это Рома, — сказал Глеб. — Роман Гончаров, я вам про него писал. Программа и вся идея его.

— Наслышан, молодые люди, наслышан, — неторопливо проговорил Немов и пожал мне руку через стол. — Игорь Валентинович мне вашим письмом все уши прожужжал. Садитесь и показывайте, не томите.

Глеб выложил прототип, развернул экраном к Немову и объяснил, что где стоит и зачем. Говорил он уверенно, без единого «э-э», и слушать его было приятно. Я щелкнул тумблером и показал, как текст закрывается и открывается на том же месте.

Туманов взял прототип за рамку и повернул к свету.

— Сколько он от батареек живет? — спросил он, не поднимая глаз от платы. — Часов, суток? Или не замеряли?

— Глеб гонял его четыре вечера по два-три часа, потом батарейки менял, — ответил я. — Но так мы его особо не испытывали, потому что собирали прототип, чтобы проверить работоспособность читалки, а не сколько она энергии жрет.

— Понятно. — Он нажал кнопку, перелистнул страницу назад, потом вперед. — А вторую такую же плату вы соберете? Чтобы кнопка к кнопке, без подгонки напильником?

— Соберу, — уверенно подтвердил Глеб. — Были бы детали.

— Детали есть. — Туманов поставил прототип на стол и посмотрел на Глеба с уважением. — Чисто собрано, Оболенский. Я студенческих сборок насмотрелся, у вас не так, ни одной сопли на плате. Борис Аркадьевич, это работает, тут без вопросов.

Глеб просиял, и я обрадовался вместе с ним.

— Ну, раз Игорь Валентинович говорит, что работает, значит, работает, он у нас в этом смысле человек суровый, — улыбнулся Немов. — Тогда к делу. Мы готовы в вашу вещь вложиться. Триста рублей на доводку: питание, корпус, вторая плата, всякие мелочи. Когда образец будет готов, до трех тысяч на опытную партию. Вам обоим на это время дадим оплачиваемую работу у нас в мастерской, чтобы не на голом энтузиазме. И десять процентов чистой прибыли с продаж. Для студентов, согласитесь, неплохо.

До последних двух фраз все звучало шикарно. Но они смазали весь эффект.

Триста рублей — больше трех моих стипендий. Три тысячи — столько же, сколько моя городская премия. Глеб глянул на меня так, будто готовый корпус уже стоял перед ним. Он, кажется, уже был готов на все. Даже если бы ему сказали, что он будет работать бесплатно и вдобавок отдаст фирме свою левую почку, он бы и так согласился, столько энтузиазма горело в глазах, прячущихся за линзами очков. Но я-то был не пацан и прекрасно понимал, что, кроме создания, изобретение надо еще продать, озолотив при этом не дядю, а себя. Поэтому я тщательно взвешивал в мыслях каждое сказанное нам слово.

Особо задело, что десять процентов не от хотя бы оптовой стоимости продаж, вроде как роялти за идею, за изобретение, а от чистой прибыли. А какова она, чистая прибыль? Внесут ли они в расходы на читалку свой штат и рекламу? Обязательно. И выйдет так, что первый год-два прибыли не будет вообще никакой.

За это я зацепился и ждал, что они добавят. Добавили.