Провал - Роман Воскресенский
Тишина, повисшая после этих слов, содержала больше, чем если бы Архон попробовал еще раз объяснить.
— Что с ними стало, — спросил он всё же, потому что информация оставалась информацией, вне зависимости от того, какие чувства она вызывала.
— Летальный исход, — ответил Архон. — Нейроинтерфейс базы требует определённого порога генетической совместимости для безопасной интеграции. Ниже этого порога попытка подключения разрушает нервную систему носителя. Оба случая произошли до моего вмешательства — предохранительные протоколы были обновлены после второго инцидента. Твой профиль превышает необходимый порог с существенным запасом.
Громов выслушал это спокойно, не позволяя лицу отразить ничего, кроме внимания. Двое умерли. Он остался жив не потому, что был осторожнее их, а потому что случайность его генетики оказалась статистически более удачной. Мысль не радовала и не пугала — она просто ложилась в общую картину рядом с остальными фактами.
— Ты сказал «интеграция с нейросистемами», — произнёс он после паузы. — Она уже произошла? Со мной?
— Частично, — ответил Архон. — Базовый уровень установлен в процессе регенерации — совместим с системами мониторинга состояния и первичной коммуникации, той, что происходит сейчас. Более глубокие уровни доступа требуют осознанного согласия Носителя и дополнительного времени адаптации.
— Осознанного согласия, — повторил Громов. — То есть у меня есть выбор.
— Всегда, — сказал Архон. — Принуждение противоречит протоколу отбора. Предтечи создавали базу как завещание, а не как ловушку.
Громов молчал, взвешивая формулировку. «Завещание, а не ловушка» звучало как заготовка, отрепетированная за столетия ожидания, — и всё же в ней не было ничего похожего на манипуляцию продавца. Скорее усталая честность существа, слишком долго объяснявшего одно и то же самому себе в отсутствие собеседника.
Он спустился с капсулы, впервые за разговор встав на ноги в полный рост, и почувствовал, как тело держит вес спокойно, без привычного сопротивления в пояснице. Ощущение было настолько чужим, что на секунду показалось неправильным — будто он донашивал чужое тело.
— Покажи мне базу, — сказал он. — То, что доступно.
— Следуй за освещением, — ответил Архон, и в тот же момент одна из световых линий вдоль стены зала сменила оттенок с холодного голубого на тёплый янтарный, прочертив дорожку в сторону арочного прохода в дальнем конце помещения, которого Громов раньше не заметил среди рядов капсул.
Он двинулся вдоль линии, отмечая детали: капсулы, мимо которых проходил, были в большинстве пустыми, крышки подняты, но три или четыре оставались закрытыми, тёмными, без слабого внутреннего свечения рабочих механизмов. Он остановился у одной из них на секунду дольше положенного.
— Эти не работают, — сказал он, не столько спрашивая, сколько констатируя.
— Законсервированы, — поправил Архон. — Энергетический баланс базы недостаточен для одновременной работы всех систем. Приоритет отдан жизнеобеспечению и медицинскому блоку. Остальное — в режиме минимального потребления либо полностью отключено.
— Насколько недостаточен.
— Текущий уровень энергобаланса — четыре процента от проектной мощности комплекса.
Громов остановился, обдумывая услышанное. Четыре процента прозвучало как приговор, система работает на износ, она на грани отказа. И всё же зал светился, воздух двигался, капсула вернула его к жизни за три дня — всего четыре процента произвели эффект, недоступный земным технологиям.
— Что здесь было при полной мощности, спросил он.
— Больше, чем ты можешь оценить сейчас, ответил Архон, и в этой фразе прозвучало то, что Громов определил как сдержанность, Архон не отказался отвечать, он решил приберечь ответ до момента, когда он будет иметь смысл.
Проход впереди вывел в короткий коридор — голые металлические стены, без узоров, встречавшихся в шахте. Через два десятка шагов коридор упёрся в развилку — три двери по дуге, каждая помечена символом, значения которого Громов определить не мог: это было нечто геометрическое строгое и непривычно оформленное, как рисунки на стенах пещер прошлого века.
— Медицинский блок, сказал Архон, и одна из дверей, левая, отозвалась мягким свечением контура. Частично активен. Сорок процентов функциональности.
— Остальные две? — спросил Громов, глядя на двери, оставшиеся тёмными.
— Исследовательский блок, ответил Архон, отмечая среднюю дверь, шестьдесят процентов, доступ ограничен протоколом. Производственный блок, третья дверь, пятнадцать процентов, законсервирован.
— Ограничен каким протоколом?
Пауза длилась дольше предыдущих, это была не заминка, это было то, что Громов уже начинал распознавать как черту собеседника — Архон медлил перед ответами, которые сам считал важными.
— Протокол «Молчание», сказал он наконец. Часть архивов заблокирована до выполнения определённых условий. Информация об этих условиях также ограничена на текущем уровне доступа.
— Ты не можешь мне сказать, что это за условия, уточнил Громов?
— Не на данном этапе, ответил Архон, и в этих словах Громову впервые почудилось нечто, напоминающее сожаление. Было странно наблюдать от Архона что — то похожее на проявление чувств, это только программа, исполняющая свои прямые функции, заложенные в базу данных.
Он молчал, оценивая ситуацию. Собеседник открывает информацию в границах дозволенного, не больше, чем нужно знать в данный момент. Разведчик в нём отметил этот факт без раздражения. Ограниченный доступ к информации был нормой его прежней профессии, это происходило куда чаще, чем полная открытость.
— Хорошо, сказал он. Тогда покажи мне медблок, раз уж он открыт.
Дверь, отмеченная свечением, разошлась в стороны бесшумно, и Громов шагнул внутрь помещения, напоминавшего одновременно операционную и лабораторию — изогнутые поверхности вместо прямых углов, приборы без кнопок или экранов, только гладкие панели, реагирующие на прикосновение мягким свечением.
Он прошёлся вдоль ряда столов, каждый из которых напоминал ту капсулу, в которой он очнулся, только меньшего размера, очевидно, предназначенных для менее масштабных процедур. Часть оборудования была затянута тонким слоем пыли, осевшей за столетия бездействия, часть выглядела так, будто её использовали вчера.
— Сколько времени прошло с последнего использования этого помещения до моего появления, спросил он?
— Восемьсот три года, ответил Архон — с момента атаки Кворума и последующей консервации базы.
— Кто это, спросил Громов.
— Информация будет предоставлена позже. Не стоить перегружать тебя большим объемом информации, загружать лишние знания сейчас бессмысленно.
Громов вспомнил, как в годы службы старался не перегружать новичков, постепенно учил их действовать по обстановке, защищая их и предупреждая каждое неверное движение.
— Ты рассуждаешь как человек, с удивлением проговорил Громов.
— Это логические объяснения, соответствие программе, в которой для меня существуют непреложные истины.
Ответ был четким и ясным. Архон не пытался понравиться, он был тем, кем и являлся на самом деле, и это в какой то степени давало понимание того,