Провал - Роман Воскресенский
В дверном проёме застыл отец — в форме, которая отпечаталась в памяти Громова чётче его лица… Безупречный китель без единой складки, фуражка под мышкой… И смотрел на сына без малейшей теплоты во взгляде…
— Слабость — это выбор, сказал отец тем голосом, что не повышался никогда, потому что не нуждался в этом.
— Ты либо решаешь быть слабым или не быть. Между ними нет случайности.
Громову было двенадцать. В середине комнаты он стоял навытяжку. Отец называл это помещение кабинетом, но это была всего лишь гостиная с картой на стене. Он молчал: молчание представлялось единственно правильным ответом на прозвучавшие слова, которые не были вопросом.
Мать в этой памяти отсутствовала полностью — она ушла из семьи, когда Громову было семь, и отец никогда не произносил её имени, а сам Громов давно перестал спрашивать, потому что вопросы об этом разбивались о ту же стену, что и все остальные попытки достучаться до чего-то тёплого в этом доме. Дом был устроен как гарнизон-подъём, зарядка, дисциплина, редкие похвалы, выданные так скупо, что каждая из них запоминалась на годы вперёд именно своей редкостью.
— Ты будешь офицером, сказал отец в тот же вечер, не как пожелание, а как утверждённый факт биографии, который оставалось только прожить.
— Не обязательно военным. Но офицером. Тот, кто отвечает за происходящее вокруг, не пытаясь укрыться за решениями других.
В тот момент Громов лишь кивнул-это казалось единственно приемлемым ответом с точки зрения отца. Только по прошествии многих лет, во время учёбы в академии, Громов понял: сказанное тогда стало не воспитанием, а личным приговором — принятым им самим в детстве и неизменно сохранявшимся все эти годы.
Изображение смялось, словно кто-то резко дёрнул за киноплёнку, и на его месте возник новый кадр: длинный коридор академии, выкрашенный в казённый зелёный цвет… Эхом отдавались шаги десятков курсантов, а среди них — он сам, двадцатидвухлетний, шагающий в строю, с такой же прямой спиной, как у отца…
— Громов, разбор дела — произнёс инструктор, немолодой мужчина с усталыми глазами человека, повидавшего слишком много провалов, и не верящий в легкие операции…
— Что ты делаешь, если группа под угрозой, а связь молчит⁉
— Беру решение на себя, ответил он тогда без запинки, потому что вопрос был риторическим, а ответ, единственно правильным в данной ситуации.
— Неправильно, сказал инструктор, и в этом единственном слове было больше, чем в целой лекции…
— Ты берёшь решение на себя, зная цену ошибки, без сожалений и сомнений. Разница есть. Покажи, где разница, пока не стало слишком поздно — пока никто не пострадал…
Он не нашёл разницы вовремя. Или нашёл — просто цена всё равно оказалась той же, только заплатил не он один.
Пыль. Жара. Сухое русло, дрожащее маревом… Кедр, идущий рядом-слишком молодой для того, что должно было случиться. Громов почувствовал, как тело — не то, прежнее, а это, новое, лежащее сейчас в темноте, — напряглось в ответ на воспоминание, будто мышцы помнили засаду отдельно от разума, будто выстрел мог повториться в любую секунду, стоит только позволить памяти зайти чуть дальше.
Он не позволил. Даже здесь, в темноте без границ, привычка обрывать воспоминание до того, как оно доберётся до самого больного места, сработала автоматически.
И сквозь всё это — сквозь отца, академию, пыль и кровь — тянулось ещё одно ощущение, не принадлежавшее ни одному из воспоминаний. Что-то огромное было рядом. Не физически огромное в смысле размера, который можно было бы измерить, — огромное в другом смысле, в том, каким бывает океан для человека, стоящего по колено в прибое: не угрожающее, не враждебное, просто настолько больше тебя, что твоё собственное присутствие рядом с ним казалось статистической случайностью.
Оно не давило. Оно ждало.
Громов не мог сказать, откуда взялась эта уверенность — что оно ждёт именно его, а не находится рядом по совпадению, — но чувство было таким же ясным, как жжение в пояснице, таким же необсуждаемым, как факт собственного дыхания. Что-то очень большое сидело у края его сознания, наблюдало без нетерпения, без спешки, и в этом наблюдении не было ничего от хищника, оценивающего добычу. Скорее, от сторожа, слишком долго стоявшего на посту, чтобы удивляться хоть чему-то, — включая собственное удивление…
Странным образом это ощущение не пугало. За пятнадцать лет службы Громов научился различать разные виды чужого внимания — угрозу, любопытство, равнодушие, расчёт. То, что было рядом сейчас, не укладывалось ни в одну из этих категорий полностью. Ближе всего подходило к чему-то, для чего у него не было точного слова даже в этом полусне — терпеливое ожидание чего-то, — ради чего стоило ждать очень-очень долго…
Академия, снова. Экзамен по психологической устойчивости, который курсанты между собой называли просто «стенкой» — потому что большинство ломалось именно на нём.
— Опишите ваш главный страх, произнёс экзаменатор, глядя не в бланк перед собой, а прямо в глаза, что само по себе было частью проверки.
— Оказаться бесполезным, — ответил Громов, и это была правда настолько простая, что даже не потребовала обдумывания. — Не смерть. Не боль. Оказаться живым и ненужным.
Экзаменатор что-то отметил в бланке, не меняясь в лице, и Громов так никогда и не узнал, был ли это правильный ответ или просто честный, — а тогда, в свои двадцать три, ещё не понимал разницы между этими двумя категориями.
Тепло усилилось, прокатилось вдоль позвоночника снизу вверх, задержалось в грудной клетке дольше, чем в остальных местах, и Громов ощутил, как что-то внутри — рёбра, лёгкие, он не мог сказать точнее в этом состоянии между сном и явью — срасталось с звуком, которого не должно было быть слышно изнутри собственного тела: тихим, почти музыкальным потрескиванием, похожим на костёр, а не на перелом.
Он попытался считать время, — старая привычка, метод, отработанный на бессонных ночных дежурствах, но время здесь не поддавалось счёту. Оно текло неровными толчками, — то растягиваясь до бесконечности внутри одного вдоха, — то сжимаясь так, что часы проходили быстрее удара сердца… Он ориентировался лишь на ощущение внутри — сначала жжение, которое со временем уступало место чему-то более уравновешенному и уверенному, будто перестройка близилась к завершению, а огромное присутствие рядом всё так же ждало, ничего не требуя.
Сирия снова, но иначе. Не сама засада — момент до неё, за минуту, когда Кедр спросил, тихо, чтобы не услышали остальные:
— Товарищ полковник, а вам не страшно?
— Страшно, — ответил Громов