Провал - Роман Воскресенский
— Просто страх — не повод остановиться., Это просто информация. К ней прислушиваются, но не подчиняются.
В кивке Кедра было куда больше подлинного доверия, нежели в строгом соблюдении любых уставных норм подчинения. И именно поэтому минуту спустя, когда прилетела пуля, тело Громова отреагировало раньше, — чем он успел что-либо осознать: доверие обязывало сильнее, чем любой приказ.
Он ощутил, как воспоминание постепенно отпускает его, отодвигается куда-то на задний план. На смену ему пришла не новая картина, а тишина — первая подлинная тишина за всё время, что он провёл в этой тягучей темноте… Тело больше не жгло. Тело просто существовало: целое, спокойное, будто заново собранное из частей, которые долго лежали порознь…
Последним пришло воспоминание совсем недавнее — вертолёт над госпиталем в Дамаске, врач с усталым лицом, произносящий диагноз тихо, буднично, как произносят вещи, которые говорили уже слишком много раз, чтобы вкладывать в них эмоции. «Будет ходить. Может быть. Через год». Лежа на носилках, Громов рассматривал трещину в потолке медицинского модуля. Его мысли были не о боли — он прикидывал, сколько операций из-за случившегося теперь выпадет из его графика.
Присутствие рядом не исчезло. Оно стало ближе, — не физически, а в том смысле, в каком становится ближе звук, когда перестаёшь напрягать слух, чтобы его услышать.
И тогда пришёл голос.
Он не был похож ни на что знакомое, не мужской и не женский, без интонаций, которые выдавали бы происхождение или возраст, — ровный настолько, что казался скорее свойством самого пространства, чем чьей-то речью… Слова приходили не через уши, а откуда-то изнутри, минуя обычный путь звука, и всё же они были безошибочно словами, а не мыслью, не сном, не игрой измученного мозга…
— Регенерация завершена на девяносто семь процентов, — произнёс голос.
— Осталось: коррекция нервных окончаний в поясничном отделе. Время: одиннадцать часов.
Громов попытался ответить и не смог — рот не подчинялся, язык казался чужим, будто тело ещё не до конца вспомнило, как быть телом. Голос, кажется, не ждал ответа. Он просто сообщил факт и замолчал, вернувшись в то же ровное ожидание, в котором пребывал всё это время.
Одиннадцать часов прошли то ли мгновенно, то ли растянулись на вечность, — Громов не мог сказать точно, потому что граница между сном и явью продолжала оставаться размытой, а воспоминания больше не приходили, будто исчерпав себя, оставив после себя только усталую ясность человека, который долго нёс тяжесть и наконец может её опустить…
В какой-то момент этого безвременья пришла последняя связная мысль, прежде чем сознание окончательно провалилось в спокойный, бессодержательный сон, ничем не похожий на прежнюю вязкую темноту: если голос, звучавший внутри его черепа без всякого физического источника, был реальностью, а не последней галлюцинацией умирающего мозга, — то место, куда он упал, было не пещерой и не природным образованием любого известного ему рода. Мысль не испугала его и на этот раз. Она просто легла рядом с остальными фактами, ожидая проверки, которую разум отложил до момента, когда снова сможет доверять собственным ощущениям.
На третьи сутки пришла настоящая ясность.
Она пришла не постепенно, а разом, как будто кто-то щёлкнул тумблером, темнота вокруг стала темнотой закрытых век, а не отсутствием мира, тело обрело вес и границы, и Громов впервые за неопределённо долгое время осознал себя целиком: руки, ноги, дыхание, ровное биение сердца, которое не отдавалось болью в грудной клетке, как отдавалось годами после ранения.
Он открыл глаза.
Свет ударил мягко, приглушённо, — словно система заранее рассчитала, что очень яркое освещение после стольких часов темноты причинит вред. Над ним был потолок — не брезент палатки, не свод пещеры, — а нечто гладкое, почти молочно-белое, с едва заметным внутренним свечением, идущим не от лампы, а будто от самого материала…
Голос заговорил снова, на этот раз чуть иначе, — короче, будничнее, как будто произносил формальность, отработанную бесчисленное количество раз, хотя Громов, конечно, не мог этого знать.
— Носитель в сознании. Финальная диагностика — норма!
Пауза. Не техническая, Громов ощутил в ней нечто вроде взвешивания. Казалось, голос подбирал следующие слова с осторожностью, несвойственной машине.
— Крышка капсулы открывается.
Раздался тихий шипящий звук, и прозрачная поверхность над ним — Громов только сейчас заметил, что лежал под чем-то вроде выпуклого купола, — начала подниматься, разделяясь на сегменты, уходящие в стороны с плавностью, которая не имела ничего общего с человеческой инженерией. Воздух снаружи хлынул внутрь — прохладный, чистый, с едва уловимым металлическим привкусом, тем же самым, что он почувствовал ещё во время падения. Громов сел, медленно, ожидая привычного сопротивления в пояснице, привычной вспышки боли при резком движении корпуса. Ничего этого не было. Спина слушалась так легко и свободно, как не было уже пятнадцать лет — без малейшего напряжения, словно никаких титановых вставок и долгих лет вынужденной компенсации движений никогда и не существовало.
Он опустил взгляд на собственные руки, те же руки, те же шрамы, но кожа выглядела свежее, чем должна была после трёх дней без движения. Мышцы отвечали на команду быстрее, чем он привык, — не намного, на грани заметности, но достаточно, чтобы разведчик в нём отметил разницу раньше, чем успел удивиться самому факту пробуждения. Затем поднял глаза и увидел зал.
Он был огромным, своды терялись где-то в вышине, среди переплетения конструкций, назначение которых Громов не мог определить с первого взгляда, но каждая деталь, каждая линия говорила об одном, — это не было создано руками человека. Стены отливали тем же матовым металлическим блеском, что и порода в глубине шахты, но здесь блеск складывался в узоры, в панели, в поверхности, явно служившие функции, о которой оставалось только догадываться. Свет исходил отовсюду и ниоткуда одновременно — ровный, холодный, тот самый голубоватый оттенок, что он видел, падая в темноту.
Громов медленно обвёл взглядом пространство, отмечая одно за другим — капсулы, похожие на ту, из которой он только что поднялся, выстроенные рядами и уходящие куда-то в глубину зала. Тонкие световые линии бежали вдоль стен, напоминая вены. Методичное движение воздуха, совпадало с движением воздуха снаружи пещеры. Однако в этом месте явление уже не вызывало ощущения тайны, а воспринималось как закономерный элемент работающей системы…
Часть его, та часть, что пятнадцать лет анализировала обстановку прежде, чем реагировать, — уже начала считать: — количество капсул в поле зрения, примерная площадь зала, расстояние до ближайшей стены, наличие или отсутствие видимых выходов. Другая часть, та, что молчала пятнадцать лет, просто смотрела, не в