Провал - Роман Воскресенский

Он прошёл дальше, к дальней стене, где помещение заканчивалось широкой поверхностью, отличавшейся от остальных стен базы, слегка вогнутой, будто предназначенной для отображения чего-то.

— Что это, спросил он, останавливаясь перед ней.

— Обзорный экран, ответил Архон. Один из немногих активных на текущем энергобалансе.

Громов долго смотрел на тёмную поверхность. Часть его, та, что пятнадцать лет требовала подтверждений прежде, чем поверить в донесение, нуждалась в проверке, которую невозможно было получить словами.

— Хочу тебя проверить, сказал он вслух, без обиняков, глядя в пространство перед собой, туда, где, по его ощущениям, находился источник голоса, даже не имея физической формы. Слова я слышал разные и от разных людей, включая тех, кто врал профессионально и убедительно. Покажи мне что-то, что докажет, что ты не галлюцинация постравматического мозга и не элемент допроса.

Пауза, последовавшая за этим требованием, отличалась от всех предыдущих, Архон не нуждался в обдумывании, а скорее давал Громову момент осознать масштаб того, что последует.

— Понимаю необходимость проверки, сказал Архон — демонстрирую.

Вогнутая поверхность стены дрогнула едва заметной рябью и в следующее мгновение вспыхнула светом, и вскоре появилось окно, за которым внезапно открылось пространство.

Черноту космоса Громов узнал сразу — по глубине, которую ни один земной экран не мог передать: создавалось ощущение отсутствия черного цвета, небо, усеянное точками звёзд, они не мерцали, как из атмосферы, а были ровными и неподвижными.

А в центре этой черноты, медленно поворачиваясь, висела Земля.

Голубой шар с белыми росчерками облаков, с зелёно-бурыми контурами континентов, Громов узнал очертания Евразии почти мгновенно. Планета висела в кадре так, как будто её показывают с орбиты. Огромный физический объект, огромный, живой, вращающийся с медлительностью, которую невозможно было подделать.

Громов стоял неподвижно, глядя на изображение. Он думал и оценивал чуть дольше, чем требовалось для простой оценки. Часть его, привычная искать швы в любой фальсификации, не находила ничего. Облака двигались с той хаотичной неровностью, которую трудно сымитировать графикой. Терминатор, линия дня и ночи, полз по поверхности с точностью, соответствующей реальному вращению.

— Откуда это изображение, спросил он наконец, не отрывая взгляда от экрана.

— Прямая трансляция с орбитального ретранслятора сети Предтеч, ответил Архон. Обновление в реальном времени, с задержкой менее секунды на прохождение сигнала.

— Докажи, что это реальное время, а не запись.

— Наблюдай терминатор в течение трёх минут, сказал Архон. Скорость движения соответствует текущему периоду вращения планеты. Запись такой длительности была бы лишней для демонстрации фальшивки — злоумышленник использовал бы статичный кадр, не заботясь о точности вращения, поскольку у него не было бы причины ожидать проверки именно этим методом.

Логическое объяснение было безупречным, именно поэтому ретрансляция планеты подействовала на Громова сильнее любой клятвы. Он остался стоять, отсчитывая минуты по внутренним часам, тем же способом, каким считал секунды между звуками в ночи у входа в пещеру, и терминатор действительно сместился ровно настолько, насколько должен был.

Что-то внутри него, остававшееся на границе профессионального скептицизма, сдвинулось окончательно к признанию факта, который больше нельзя было списать на галлюцинацию или травму мозга. Он стоял в трёх тысячах метров под поверхностью Урала, разговаривая с искусственным разумом, который показывал ему родную планету с орбиты, и это было реальностью!

— Хорошо, сказал он тихо, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику. Допустим, я тебе верю.

— Это разумное решение, ответил Архон, и в этой фразе Громову впервые послышалось нечто похожее на облегчение. Он ощущал присутствие, что ждало его в темноте все три дня регенерации.

Он ещё раз посмотрел на голубой шар, медленно поворачивающийся в черноте за вогнутой стеной, и впервые с момента пробуждения задумался о том, что случится дальше, и о том, что дом, оставленный им ради двухнедельной вылазки в пещеру, теперь выглядел на этом экране объектом наблюдения чужой системы, ожидавшей его появления сорок семь тысяч лет.

Первые минуты после того, как отзвучало «Добро пожаловать, Носитель», Громов потратил не на вопросы, а на то, чтобы взять себя в руки — методично, без спешки, тем же способом, каким приводил себя в рабочее состояние перед выходом на связь после долгого молчания в поле. Эмоции подождут. Сначала обстановка.

Он стоял посреди зала регенерации, обводя взглядом ряды капсул, и чувствовал, как знакомая структура возвращается в голову сама собой, без усилия, структура, которую пятнадцать лет вбивали в него до автоматизма. Что есть, что работает, что нужно. В какой последовательности спрашивать, чтобы не упустить главное за деталями.

— Архон, — сказал он вслух, и голос звучал ровнее, чем несколько минут назад, мне нужна полная картина. Не выборочно, не по важности, которую ты сам определяешь. Все, — что доступно на текущем уровне моего допуска.

— Понимаю задачу, — ответил голос, наполнивший пространство с той же ровной ясностью. — Инвентаризация функциональных блоков базы. Рекомендую последовательный обход — так информация закрепится нагляднее, чем в виде перечня.

— Годится, — сказал Громов. — Начинай.

Он достал блокнот из разгрузки — тот самый, бумажный, привычка из тех лет, когда электронные записи оставляли следы, — и понял, что не имеет ни малейшего представления, чем будет писать: ручки не было, и где она — он не помнил, возможно выпала при падении. Коротко усмехнувшись, — убрал блокнот и приготовился запоминать информацию… Придётся держать инвентаризацию в голове — тоже привычно, тоже отработано на дежурствах, где записывать было нельзя вовсе.

— Медицинский блок ты уже видел, — сказал Архон, и одна из световых линий на полу зала засветилась мягким янтарным светом, прочерчивая маршрут в сторону знакомого прохода. Функциональность — сорок процентов. Активны диагностика, регенерационные капсулы первого и второго класса, банк генетических данных. Неактивны: хирургический модуль глубокого вмешательства, синтез фармакологических составов сложного профиля, лаборатория тканевой инженерии.

— Сорок процентов от чего именно, — спросил Громов, идя следом за световой дорожкой. — От проектной мощности блока или от количества функций?

— От совокупной мощности, доступной блоку при текущем энергобалансе базы, — ответил Архон.

— Разница существенна. Блок способен выполнять полный перечень функций технически, но не одновременно и не на пиковой производительности. Приоритет распределения мощности внутри блока определяется медицинским протоколом, — а не мной напрямую.

Громов кивнул, отмечая ответ как честный, — не сорок процентов и точка, а объяснение механизма, стоящего за цифрой.

Он начинал всё больше ценить эту черту собеседника: Архон никогда не упрощал ответы до удобных чисел, если из-за этого терялась существенная часть картины.

Они прошли мимо ряда капсул — Громов насчитал их походя, машинально, восемнадцать в этом ряду, ещё