Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед
Судя по всему, миссис Радклиф не копировала своих персонажей с реальных людей, а черпала образы из старинных преданий. Так, Монтони – опекун Эмилии в «Удольфских тайнах», – как и безнравственный дядя из «Клаудсли» Годвина, вероятно, восходят к злому дяде из народных сказок. В книге «Юлия, или Подземелье Мадзини» в надменной и хитрой маркизе воплощена жестокая мачеха. Людоед меняет дубинку на изысканные манеры, предпочитая для достижения целей более «цивилизованные» орудия – кинжал и стилет. Разбойники, заполонившие страницы готических романов, – это образы, уходящие корнями в глубь веков: беглецы из «Застроцци» и «Сент-Ирвина» Шелли, подобно путешественникам по Фессалии из «Золотого осла» Апулея, оказываются в пещерах бандитов. Готический замок, внезапно возникающий в темном лесу, словно перенесен в Италию, на Сицилию или в Испанию из волшебной страны. Комната ужасов с ее пугающим собранием скелетов и черепов перевоплощается в заброшенное крыло аббатства, где скрывается всего лишь покинутая жена – измученная, но живая. История о привидении, которую Людовико читает в «удольфской» комнате с призраками, представлена Радклиф как провансальская сказка, однако ее мотивы универсальны для мирового фольклора. Неупокоенный дух, жаждущий погребения, столь же повсеместен, как Вечный жид: в «Илиаде» он предстает тенью Патрокла, молящего Ахилла о погребальных обрядах; в письме Плиния Младшего[33] – призраком, бродящим по афинскому дому со звоном цепей. Этот образ встречается в любой стране и эпохе: даже няня у Диккенса получила от женского духа просьбу перезахоронить ее кости, чтобы они были «преданы земле где-то в другом месте, со всеми почестями, какие можно получить на сумму до двадцати четырех фунтов и десяти шиллингов»[34]. Мельмот Скиталец, обручившийся с Иммали, напоминает реинкарнацию демона-любовника. Блуждающий огненный шар, озаряющий коридоры готических аббатств, – отголосок Луны-Судьбы из исландской саги, предвещающей смерть после похорон Торгунны. Колдовские мотивы, вдохновлявшие Скотта и Льюиса (автора «Монаха»), уходят корнями далеко за пределы трактатов XVII века («Невидимый мир Сатаны» Синклера, «Пандемониум» Бове, «Открытие колдовства» Скотта), достигая заклинаний Одиссея[35], идиллий Феокрита и библейского рассказа о Сауле и Аэндорской волшебнице. «Золотой осел» содержит эпизоды не менее жуткие, чем творения готических романистов: например, сцена, где ведьма вырывает у героя сердце и затыкает рану губкой, которая выпадает, когда он наклоняется к реке; или явление оборванной старухи, исчезающей после того, как она проводила героя в комнату с трупом пекаря за дверью. Хотя жанр ужасов обрел особую литературную значимость к концу XVIII века, его корни лежат в глубинных инстинктах, делая его достоянием всех эпох и народов.
unknown artist for The Castle of Otranto by Horace Walpole, 1764
Глава I
Начало готического романа
Гораций Уолпол, чей «Замок Оранто» вышел вышел в канун Рождества 1764 года, заслуживает признания как человек, который познакомил публику с готическим романом и благодаря которому он вошел в моду. Опасаясь, что столь необычная история не найдет отклика в эпоху, когда ценились разум и рациональность, автор выдал свою «средневековую» историю за произведение некоего Онуфрия Муральто, якобы переведенное с итальянского Уильямом Маршаллом. Лишь после того как книга встретила восторженный прием, Уолпол раскрыл свое авторство. В письме другу Мейсону он откровенно признавался: «В этой стране не каждый может валять дурака безнаказанно»[36]. Из переписки Уолпола видно, что сам он воспринимал «Замок Отранто» скорее как забавную прихоть. Например, в послании мисс Ханне Мор он подшучивал над тем, что она вручила столь эксцентричную вещицу бристольской молочнице, сочинявшей стихи в свободное время[37]. «Замок Отранто» стал одним из проявлений общего увлечения Уолпола готикой – еще в 1750 году он начал возводить миниатюрный замок в Строберри-Хилл, украсив его старинными доспехами и «узкими окнами, увешанными богатыми витражами»[38]. В начале XVIII века термин «готика» носил уничижительный оттенок. Так, Аддисон называл Сиенский собор «варварским» сооружением, которое могло бы стать архитектурным чудом, если бы предки «были наставлены должным образом»[39]. Поуп в «Предисловии к изданию сочинений Шекспира» признавал мощь готики, но критиковал ее за отсутствие регулярности. За два года до выхода «Замка Отранто» Хёрд в «Письмах о рыцарстве и рыцарском романе» утверждал, что поэму Спенсера «Королева фей» следует воспринимать и анализировать как готическое, а не классическое произведение, признавая за готикой право оцениваться по собственным законам. К XIX веку слово «готика» утратило негативную окраску и стало исключительно похвальным эпитетом. Переписка Уолпола, начиная с 1750 года, когда он начал строить свой замок, полна упоминаний о готике; однажды он признался: «В еретическом уголке моего сердца я обожаю готические здания»[40]. В Строберри-Хилл особое восхищение Уолпола вызывали холл и лестница – возможно, именно ими был вдохновлен его сон, в котором он увидел гигантскую руку в доспехах на лестнице старинного замка. Когда в 1786 году доктор Берни посетил дом Уолпола, он отметил, что его атмосфера наводит на мысли о «Замке Отранто»: «глубокая тень», в которой размещались старинные портреты, и необычная форма помещений создавали особое настроение[41]. Известно, что Уолпол в часы досуга любил предаваться размышлениям о красочном прошлом. Можно представить, как он засыпал, получив новые доспехи для коллекции, с мыслями о том, как украсить свой любимый замок. Его роман стал своеобразным продолжением фантазий этого увлеченного дилетанта. Интерес Уолпола к Средневековью был интересом не антиквара, но художника – он ценил старинные вещи за их красоту и возраст. В одном из писем другу Джорджу Монтегю, с юмором рассуждая о своем назначении заместителем смотрителя Рокингемского леса, он нарисовал образ «реформированного Робина Гуда»:
Мир видений всегда был моим владением. Я еще не настолько одряхлел, чтобы вступать в спор с их иллюзорностью. Напротив, мне кажется, что высшая мудрость – в умении подменить будничную реальность грезами. Ветхие замки, потемневшие от времени полотна, старинные сказания и неспешные речи стариков волшебным образом переносят нас в минувшие века, где уже не осталось места разочарованиям. Человек крепко держится за ушедшие времена – ведь мертвые исчерпали свой запас обмана. Теперь даже Екатерине Медичи можно доверять без оглядки. Вы распахнули передо мной врата в новую воображаемую страну. И госпожа Бьюли[42] послужит мне тем же проводником, что и вам, если вручит вам длинный лук. Кто знает – быть может, эта искра зажжет пламя нового «Замка Отранто»[43].
Таким образом, Уолпол в определенной мере предвосхитил сцены в зеленом лесу, позднее воплощенные в романе «Айвенго». Рыцарские