Динозавры на званом обеде. Как человечество открыло дверь в затерянный мир - Эдвард Дольник

«Если мы предполагаем, что Создатель мудр и доброжелателен, поэтому все части природы настроил наиболее удобно для них самих и для их взаимодействия, – писал Уэвелл, – то именно такого результата мы и ожидаем. При любом другом раскладе сей факт кажется совершенно невероятным»[112][113].

Уэвелл считал свои аргументы неоспоримыми, поскольку предполагал, что мир вращается вокруг человечества. Он не просто верил в это, а считал столь же самоочевидным фактом, как то, что камни падают, а вода мокрая.

Но прошло два столетия, и мир разительно изменился. В 1995 году для Стивена Хокинга, например, самоочевидным было то, что «человеческая раса – это всего лишь химический осадок на планете средних размеров»[114]. Ни один мыслитель XIX века не подписался бы под этими словами. Что еще важнее, ни один из них не понял бы их значения.

С точки зрения сегодняшнего дня, Пейли и Уэвелл смотрели на бытие с обратного конца. Люди и животные, в нашем понимании, так выглядят и так функционируют, потому что родились в мире, где дождь – неотъемлемая часть жизни. Существа, растворяющиеся в воде, например, – белые, словно сделанные из бумажных салфеток Kleenex – вообще не могли появиться на свет.

Для нас викторианский образ мышления напоминает басню Эзопа о мухе и колеснице. Муха садится на колесницу во время гонки и удивляется: «О, сколько пыли я подняла!» (Баскетбольные фанаты утверждают примерно то же наклейками на бамперах: «Если Бог не поклонник Тархила[115], почему Он выкрасил небо в каролинский голубой[116]?)

Мы считаем само собой разумеющимся, что Земля точно так же вращалась бы и дождь шел бы точно так же, если бы людей не существовало вовсе. Ученые начала XIX века и слушать не стали бы столь абсурдное предположение, хотя бы даже для того, чтобы его опровергнуть.

А потом появились огромные доисторические звери, и сам образ мышления, ориентированный на человека, оказался под вопросом. Он не соответствовал очевидным фактам. Трудно было не заметить челюстную кость, усеянную шестидюймовыми зубами-кинжалами.

Привычное понимание бытия вдруг утратило смысл. В мире, созданном для человека, где каждая мелочь была последствием осознанного выбора – то есть Бог сам нарисовал каждую полоску на каждой зебре, – какое место занимали динозавры? Для чего вообще нужны были динозавры?

Однако явления, которые так обескуражили викторианскую Англию, вряд ли могли удивить кого-то в другое время и в другом месте. Не в каждой культуре принято считать, что человек – смысл и венец творения.

В Индии и Китае так уж точно. Даже в западных обществах время от времени проявлялись инакомыслящие. Последователи античного философа Эпикура, например, смеялись над детской эгоцентричностью христиан: «Христиане подобны лягушкам в пруду, квакающим во все горло: “Ради нас создан весь мир”»[117].

Столетия спустя Монтень высказался по этому поводу с неменьшей усмешкой. Гусь, по мнению французского мыслителя, имеет такое же право заявлять о своем превосходстве, как и человек. «На меня смотрит вся Вселенная, – так думал воображаемый гусь Монтеня. – Земля нужна, чтобы я по ней ходил, солнце – чтобы мне светить <… > Я любимец природы»[118].

Но все же на Западе подобных скептиков находилось немного, и у них было мало шансов противостоять гораздо более привлекательной доктрине о том, что именно мы, люди, – любимцы природы. Да и кто бы засомневался, поставленный перед выбором: «Мы особенные или мы как гуси»?

Отказаться от особого статуса, а затем пойти еще дальше и согласиться с тем, что многие вещи в мире находятся вне нашего контроля, большинству было явно непосильно. Мало кто осмеливался на такое.

Вместо этого с наступлением XIX века ученые и теологи вцепились в идею, что все происходящее имеет причину, и развили ее в полноценную философию. Новая доктрина соответствовала интуитивному стремлению человека и была воспринята с энтузиазмом. Этот образ мышления можно выразить в двух коротких девизах: «Да здравствует Провидение! Долой случайность!» – и обоим было трудно противостоять.

Физики сегодня говорят о «теории всего сущего». В позапрошлом веке этой идее соответствовало учение о том, что Бог сотворил мир с учетом интересов человечества. Оно обладало таким же размахом и психологической привлекательностью, а также дополнительным немаловажным преимуществом – его можно было выразить обычными словами, а не формулами.

Некоторые научные теории напоминают излишне сложную, скотчем обмотанную машину Руба Голдберга[119]. Только не в этом случае. Это был изящный и последовательный способ охватить все многообразие мира одновременно.

А затем в маленьком городке на юге Англии понятие «многообразие» внезапно приняло крайне неожиданный оборот.

Люди собирали окаменелости задолго до рождения Мэри Эннинг. Несложно понять причину их восхищения – еще бы, камни, а так похожи на творения живой природы, вроде рыб, папоротников, листьев растений, ракушек или костей…

Но как такое могло случиться? Как живое существо могло превратиться в камень?

На самом деле фоссилии вызывали недоумение по двум причинам. Во-первых, они были сделаны из неподходящего материала – из камня, а не из кости, ракушки или дерева. («Кости» динозавров в музеях всего мира – это уже камень, а не кость.) Во-вторых, их находили в неподходящих местах: окаменелые рыбы таились в толще породы, окаменелые морские раковины – на вершинах гор.

Все сходились во мнении, что ископаемые[120] выглядят так, как будто когда-то были живыми. Но все также знали, что камни могут принимать необычайно красивые формы. Например, кристаллы и жеоды[121]. Они-то однозначно неживые, тем не менее настолько сложны и привлекательны, как будто созданы для доказательства, что изобретательности природы нет предела.

А ледяное кружево, которое образуется на окнах зимним утром. Названия изящных узоров – их называют «папоротниковым инеем» или «ледяными цветами» – предполагают, что за филигранью скрывается какой-то природный секрет. Но эти причудливые переплетения не имеют ничего общего с органикой.

Если приглядеться внимательнее, вопросов возникает еще больше. Мог ли, скажем, моллюск на сотни миль удалиться от моря, пересечь холмы и долины, затем прорыть лаз глубоко в скале, а после всего этого еще и уничтожить следы прорытого им прохода?[122]

Не обманывайтесь внешним видом, предупреждал еще Мартин Листер, известный английский естествоиспытатель второй половины XVII века. Природа обладает способностью придавать безжизненным частицам камня, находящимся глубоко под землей, удивительное многообразие форм. Но камень есть камень. «В этих камнях нет раковин,