Динозавры на званом обеде. Как человечество открыло дверь в затерянный мир - Эдвард Дольник

Столь очевидное утверждение не требовало доказательств – само утверждение и было доказательством. Когда же речь заходила о живых существах, таких как орлы, лошади или люди, отмечает Вуттон, ученые Викторианской эпохи считали свои доводы несокрушимыми.

Дворцы – сложные сооружения, но они недвижимы. Живые, движущиеся, растущие организмы, несомненно, гораздо более сложны, чем самые изысканные конструкции из кирпича и извести.

Викторианцы никогда бы не снизошли до такого сравнения, но способ, который они выбрали для восславления Бога, напоминает мемориальную доску в кафедральном соборе Св. Павла в Лондоне, посвященную Кристоферу Рену[101], архитектору собора: «Читатель, если ты ищешь памятник ему, – посмотри вокруг».

В мире природы, каким его представляли ученые XIX века, порядка было больше, чем в мире людей, потому что там ничего не происходило случайно, к тому же природа была добрее человека. Вот вам еще одно свидетельство влияния трудов Пейли. Его жизнерадостные умозаключения резко отличались от установки более ранних религиозных мыслителей.

В 1781 году методистский проповедник Джон Уэсли призывал людей приглядеться к окружающему их царству животных: «Какую дикую свирепость, какую неумолимую жестокость мы неизменно видим в проявлениях тысяч живых существ». Из-за того что Ева съела яблоко, животные были изгнаны из рая так же, как люди. Но только ли львы, тигры, волки и акулы «разрывают плоть, высасывают кровь и дробят кости своих беспомощных собратьев?» – исступленно вопрошал Уэсли, задыхаясь от возмущения.

Это далеко не так. «Нет, даже невинные певчие птички одинаково безжалостно обращаются с безобидной мухой, трудолюбивым муравьем, пестрой бабочкой!»[102]

Однако в XIX веке укоренились взгляды Пейли, а не Уэсли. К середине столетия они настолько глубоко проникли в культуру, что новый гимн «Все светлое и прекрасное»[103] звучит как краткое изложение доктрины Пейли:

На протяжении истории человечества представление людей о Боге менялось многократно. И вот в начале 1800-х зародилась еще одна идея. Именно она изменит сюжет нашего повествования.

Новое представление вышло за рамки верований, одобренных учеными и теологами. Оно было еще радикальнее предыдущих. Дело не только в том, что Бог создал каждую грань неба и земли, и что ничто не происходит случайно, и что мир природы – это галерея, где выставлены Его лучшие работы. Главное, что абсолютно все, сделанное Богом, сделано во благо людей – Его ценнейшего творения.

Представление о людях как об избранниках Бога было новым веяньем. За те две тысячи лет, что христианство как доктрина доминировало на Западе, его догмы то и дело менялись. От «Не убий», одной из десяти заповедей, до девиза Крестовых походов «Убить язычника – значит прославиться»[105] минуло не так уж много времени. И это только один пример.

Почему так очевидно сдвигались духовные принципы? Четкого ответа не существует. Возможно, люди в конце концов просто перестают воспринимать слишком привычное правило, независимо от того, что стоит за ним – пламя и пытки или пение ангелов. Один историк так рассуждает о религии: «Убеждения, навязанные авторитетом почитаемых институций, почти не подвергавшиеся сомнению на протяжении веков, могут неожиданно взять и испариться»[106].

Например, некоторые ранние христиане настаивали на том, что в дни рождения следует скорбеть, а не праздновать, потому что все люди рождаются запятнанными грехом, а мир – это юдоль слез. «Святые не только не празднуют дни своего рождения, – писал греческий богослов Ориген около 240 г. н. э., – но, исполнившись Святого Духа, проклинают этот день»[107].

Дни рождения – это пустяки, главное понять, что собой представляет сама жизнь – мучение или дар. Сравните, насколько далеко представление Уильяма Пейли о «благостном мире» от послания проповедника Джонатана Эдвардса, с которым он обратился к своей пуританской общине в Новой Англии примерно 60 годами ранее.

«Бог, который держит вас над пропастью Ада так же, как человек держит над пламенем паука или какое-нибудь отвратительное насекомое, испытывает к вам отвращение и ужасно раздражается, – вещал Эдвардс. – Его гнев по отношению к вам пылает огнем: Он считает, что ты не достоин ничего другого, кроме как быть брошенным в Огонь <…> Его глаза слишком чисты, чтобы вынести такое зрелище, как вы; в Его глазах вы в десять тысяч раз отвратительнее, чем самая омерзительная ядовитая змея в глазах человека»[108].

Пейли писал свои труды несколько поколений спустя, но так, словно пытался успокоить слушателя, который только что вышел из церкви преподобного Эдвардса, спотыкаясь и дрожа. «Шарниры на крыльях уховертки и сочленения ее усиков выполнены так искусно, словно Создателю больше нечем было заняться, – убеждал Пейли своего слушателя, успокаивающе обнимая его за плечи. – <…> Поэтому у нас нет причин бояться, что Он забыл о нашем существовании, не замечает нас или нами пренебрегает»[109].

Мало того что Бог, каким его видел Пейли, никогда не забывал о нас – ничто так не радовало Его, как возможность баловать нас, своих любимцев. Например, отмечал Пейли, людям нужно есть, и Бог равнодушный просто обеспечил бы их пропитанием. Однако Он не такой – Он позаботился о том, чтобы еда была вкусной. «Зачем было добавлять удовольствие к процессу принятия пищи? – восторженно спрашивал Пейли. – В этом не было никакой другой причины, кроме чистой благожелательности Создателя»[110].

Пейли привел десятки подобных примеров. Взять хотя бы столь тривиальное явление, как дождливый день. То, что кажется обыденным, заявлял Пейли, на самом деле – чудо: вода, та самая субстанция, в которой мы нуждаемся больше всего на свете, сама падает на нас с неба! (Причем, как отметил Пейли, льет не сплошным потоком, что было бы неудобно, а «умеренными каплями, как из дуршлага»[111].)

Ученые на каждом шагу видели доказательства преданности Бога человечеству. Уильям Уэвелл, высоко ценимый многими как ученый и философ, обратил внимание на продолжительность дня и тоже увидел в этом свидетельство Божьей предрасположенности к человеку. Люди становятся сонливыми каждые двадцать четыре часа, отметил Уэвелл, и так