Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Эон, Эон, Плэрома,

Плэрома — Полнота,

До домного до дома,

До тронного до трона,

До звона, громозвона

Ширяй, души душа!

Сила! Сила! Сила!

Исторические гностики, современники первоначального христианства, просуществовали недолго. Тем не менее влияние их оказалось несоизмеримо огромным — мы обнаружим его и у мистиков Средневековья, западного и византийского, и в каббале, и в неортодоксальном исламе, и в европейском романтизме, и в религиозно-философском возрождении нашего Серебряного века. В своем высшем выражении гностицизм выглядит самозабвенным и отчаянным порывом богоискателя-одиночки, одаренного не только религиозно, но и художественно. В низшем — пестрой, горячечной и не всегда человечной эзотерической мешаниной.

Гностики — адепты околохристианских учений I–II веков, объединенных представлением о резком дуализме мироздания (противоборстве духовного и материального начал) и негативным отношением к видимой Вселенной, которая мыслилась созданием не Бога, а враждебного человеку демонического существа. Доктрины, которые гностицизм преподносил как высшее Знание (греч. γνώσις, «гнозис»), комбинировали произвольно взятые элементы христианства с заимствованиями из восточных религий и с влияниями античной философии.

Удивительное дело: обычно так называемые «классические» ереси — это то, о чем последние лет 500 знают все и всегда. Вспоминают, полемизируют, уподобляют им что-то из современных религиозных явлений. Гностицизм — он другой. Совершенно не волновали гностики как таковые, допустим, Лютера и его современников (даром что отдельные гностические доктрины некоторые из них вполне активно обсуждали). Только начиная с XIX века (и в особенности после научных открытий ХХ века вроде папирусной библиотеки Наг-Хаммади) о гностицизме как великом соблазне раннего христианства заговорили во весь голос: вдруг стало понятно, насколько это было изощренное и большое движение, насколько его обворожительность тревожила не только апологетов II века, но даже и самого апостола Павла многим раньше.

Отчасти дело в том, что гностицизм очень интимно связан со своей эпохой: это, без сомнения, самое красочное выражение духа того времени, когда ясное греческое и тем более римское представление о мироустройстве на глазах начинало распадаться. Немного древнеегипетской мудрости, препарированной александрийскими учеными, немного неоплатонических мыслей, немного неопифагорейства, немного симпатий к экзотическим ближневосточным культам, немного — как знать? — буддизма, зороастризма и даже индуизма и, сверх того, очень понятное чувство растерянности оттого, что привычная средиземноморская ойкумена неуловимо меняется. Изменчив и сам гностицизм: то, что нам сообщают источники об учениях легендарного Симона Волхва (I век) или ересиархах следующих двух столетий — Кердоне, Саторниле, Маркионе, Василиде, Валентине, не всегда достоверно и вдобавок чаще создает картину символистской поэмы, нежели отчетливого символа веры.

Тонкости этой поэмы и вероучительные выводы, которые при этом делались, немыслимо разнообразны, но кое-что общее в этих учениях красноречивым образом присутствует. Совершенного (или частично поврежденного, ладно уж) космоса, созданного благим Творцом, не существует. Есть безвидное Первоначало, оно же Бездна, оно же Пучина, оно же Молчание, содержащее в себе все потенции бытия, но немое, темное, замкнутое, неприступное. Сознавая само себя, оно производит еще две высшие «эманации», истечения — например, Ум и Помышление. Эта чета производит следующие — скажем, Логос и Жизнь, а те уж порождают Человека и Церковь, и так далее. В любом случае речь о вечных бестелесных сущностях-эонах, божественность которых, правда, слабеет по мере удаления от Единого, но все равно вне этой совокупности эманаций — Плеромы («полноты») — жизни и бытия нет.

Точнее, не было, пока последний из эонов, Премудрость-София (или порождение Софии — София-Ахамот), не испортил общую гармонию страстным желанием постичь Первоединого вне своей меры. Равновесие разрушилось, и несчастная София ниспала в небытие, где от ее страдания и ее слез возникла материя. А потом, оплодотворенная этой низшей и безбожной жизнью, София произвела странное существо — Иалдабаофа (как называли его многие гностические секты), демиурга, создавшего видимый мир. Падшая София, душа этого мира, хочет освободиться от уз материи и вернуться к божественной Полноте, но злой демиург препятствует ей: именно он поработил человечество, говоря с ним от лица бога Ветхого Завета.

София тем не менее смогла передать человечеству духовные частицы, которые должны собраться и возвратиться к наднебесному бытию. Эту тайну и сообщил людям человек Иисус, отражение вечного Логоса. Люди плотские («гилики») — те обречены, люди душевные («психики») небезнадежны, но слишком порабощены земными представлениями о праведности, а вот люди духовные («пневматики») — они в конце концов спасутся, вернув Софии ее единение с Плеромой.

Но только для этого нужно было особое «знание», «ведение», пресловутый гнозис. И это была совсем не благая весть первоначального христианства и не сумма добрых оснований человеческого общежития — возлюби ближнего, помоги страждущему. Нет, тут было много тайн, много страхов, много изысканных словес, много мистериальности, синкретизма, магических практик со всяким там изучением имен планетарных духов, что особенно пугало и отталкивало христианскую ортодоксию. Но главное — много пока еще редкого для античной психологии лихорадочного самосозерцания, личного экстатического порыва. И людей, которые этому порыву поддавались, было много, очень много. Если окружающий мир становится все сложнее и непонятнее, то как не поддаться учению, которое, с одной стороны, вроде бы и ново до непримиримости, но, с другой стороны, исподволь примиряет в себе успокоительное множество всего — какие-то древние чужестранные учения, веру почтенных философов, секреты Элевсина. И вдобавок, в отличие от этих галилеян с их простодушием, разворачивает перед адептом удивительные по суггестивности картины. Не мир идей, а одушевленная Плерома. Не неизбывная мучительность земного существования, а чары зловещего Иалдабаофа. Не какое-то там отвлеченное «вся тварь совокупно стенает» (Рим. 8:22), а слезы плененной Софии.

Ересеологи II–III веков много писали о том, что по крайней мере отдельные гностические секты вдаются в абсолютный либертинаж, и даже приводили возможные обоснования для этого. Если материя и весь вещественный мир — зло, то ничего хорошего нет ни в повелении благочестиво «плодиться и размножаться», ни в нравственных нормах этого мира