Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Автор «Исповеди» пишет о событиях 370-х годов; манихейству как таковому к этому времени уже более ста лет — и его повсеместное присутствие в самых разных частях империи (в основном на востоке, правда) никого не удивляет. Чему удивляться, если, согласно Аммиану Марцеллину, в самом начале IV века сам Константин Великий, изучая положение религиозных дел в государстве, заказал специальное исследование о манихеях — дескать, вдруг пригодятся.

Тот, кто основал это учение, родился, как говорят, в 216 году то ли в персидской, то ли в персидско-армянской семье, а рос на юге Междуречья. Из этих «обстоятельств места» выводят многое. Как гностики и неоплатоники особенно легко ассоциируются у нас с образом космополитичнейшей Александрии Египетской, так и колыбелью сверхновой религии со старыми корнями легче всего представить Вавилонию той поры, где все тоже было пестрым-пестро. Кое-как уцелевшие остатки халдейских культов, зороастризм и другие верования тогдашних господ — персов, иудейская диаспора, сохранившаяся еще со времен плена, христианство, на которое в далеком от имперских распрей Вавилоне смотрели с крайне своеобразной оптикой, да еще и отзвуки религиозных учений совсем уж дальней Азии.

Конечно, отчасти это самообман; да, манихейство — учение синкретическое, но мало ли синкретических учений возникло за последние семь веков Античности безо всякой связи с Вавилоном. Но что учение Мани действительно почерпнуло многое у всех этих разнообразных религий — это факт, как и то, что оно изначально обладало невероятной способностью так адаптироваться к самому разному религиозному окружению, чтобы подчеркивать свою притягательность.

При поверхностном знакомстве кажется, что это просто еще одно гностическое учение. Всевышний «Отец Света» производит из себя сложную иерархию эманаций — богов и ангелов; в соприкосновении этой вереницы с материей возникает изощреннейшее здание Вселенной — с многочисленными ярусами небес, архонтами, планетарными духами и так далее. Как водится, в материальном бытии человека ничего особенно хорошего нет, и когда на заключительном этапе космогонической эпопеи на сцену выходят Адам и Ева, то происходит это по злой, демонической воле — и только одно из истечений Отца Света, «Иисус-Сияние», сообщает прародителю тайное знание о пути спасения. После чего, собственно, начинается драма восхождения человечества к Свету.

Но у гностиков материя со всем ее коварством появлялась скорее по ошибке, а зло трактовалось скорее как privatio boni, «недостаток добра», возникший вследствие того, что в бесчисленных порождениях Абсолюта постепенно мерк его изначальный свет. У манихеев же не так: добро и зло, свет и тьма — два совершенно равноправных и извечных начала, пребывающих в непрестанной борьбе. Зло (оно же материя) пошло некогда войной на царство добра и света, создав свои миры мрака; добро ответило появлением светлых стихий, в конечном счете плененных тьмою и смешавшихся с ней. Для высвобождения пленных частиц света и были созданы Вселенная и человечество — в которых, разумеется, два начала продолжают бороться. Души грешников подвергаются все новым перерождениям, души праведников, одолевших все заблуждения, возносятся к свету с помощью «небесных кораблей» (Луны и Солнца).

Истина, сообщенная Адаму, живет среди людей все это время — но периодически затемняется, теряет верное изложение. Тогда-то, учил Мани, Иисус-Сияние принимает облик светлого Двойника (или Близнеца) и является тому или иному пророку, побуждая его обновить и очистить истинное учение. Такими пророками были и Зороастр, и Будда, и Христос — а в конце концов Двойник явился самому Мани, сделав его тем Параклетом (Утешителем), который был обещан человечеству в Евангелии от Иоанна.

Я уже говорил, что мы, по сути, не представляем себе, как жили гностические общины — во что они верили и как чародействовали, как молились, как строили свой повседневный и заурядный быт. С манихеями ясности побольше; было две категории — «избранные» (в своем роде монахи или духовенство) и куда более многочисленные «слушающие»-миряне; была несложная иерархия: 12 учителей, 72 епископа, 360 пресвитеров (или даже более); был свод молитвословий, которые «избранным» нужно было произносить семь раз за день, а «слушающим» — четыре раза. Никакой таинственной лестницы степеней посвящения, никакого крещения кровью быка, как в митраизме; никакой евхаристии, как в христианстве; никаких морально-этических выкрутасов, как в гностицизме. Система верований могла быть каким угодно «горделивым бредом», а вот система религиозной жизни выглядела, насколько мы можем судить, довольно ясной, рациональной и сбалансированной — с поправкой на крайний дуализм, который редко формирует такие уж лучезарные человеческие натуры.

Христианам, как показывает пример Августина, импонировали упоминания Иисуса и Параклета, а равно и тот факт, что среди священных манихейских книг были свои «Евангелие» и «Псалмы». Но отношения с христианством — только эпизод в истории манихейства. Начал Мани свою проповедь, судя по всему, в той же среде, в которой рос, — между вавилонскими элкесаитами и адептами других иудеохристианских сект. Снискал благоволение персидского царя Сапора I — и, по-видимому, в зороастрийской среде тоже имел успех, пусть и не постоянный: один из преемников Сапора, Бахрам I, казнил Мани или по крайней мере уморил его в темнице. Смерть Мани ни в коем случае распространение его учения не остановила, и очень скоро манихейство достигает Сирии, затем Палестины, затем Египта и всей Северной Африки; через Рим оно проникает на север, в Галлию; наконец, из Персии оно активно продвигается все дальше на восток. Мы знаем, что в Средней Азии манихейская вера процветала и после мусульманского завоевания, археологические свидетельства подтверждают существование манихейского культа на территории нынешних Тувы и Хакасии. В VIII столетии оно стало государственной религией Уйгурского каганата и в это же самое время активно утверждалось на территории Китая, где имело особенно бурную и длительную историю, дожив до раннего Нового времени. И китайцы, подобно всем остальным, нашли в вере Мани что-то свое. Она корреспондировала для них с буддизмом, и Мани неслучайно именовали «Буддой света»; более того, оказала самое прямое влияние на даосизм, и один из манихейских текстов со временем оказался включен в даосский канон.

Но то восток, на западе же административная судьба манихейства, если судить по императорским декретам, была сурова практически с момента появления. Его начал преследовать еще язычник Диоклетиан, продолжили христиане Валент, Грациан и Феодосий Великий — тем не менее, как мы видим на примере Августина, еще в конце