Каракумы: заря цивилизации - Вадим Михайлович Массон

последнее место на иерархической лестнице. Задолго до Генриха IV, придя к выводу, что «Париж стоит мессы», местная знать приняла ислам. Арабский язык превратился в язык государственных канцелярий, науки и литературы. Центральная власть, открыто покровительствуя торговле, устанавливала и совершенствовала систему караванных дорог и почтовой связи, и Средняя Азия шире вовлекалась в орбиту торговых и культурных взаимоотношений со странами Ближнего Востока. Казалось, открылись возможности преодоления политической раздробленности, стоявшей на пути прогресса в самых различных областях. Носителями и наиболее яркими выразителями этих новых, бесспорно прогрессивных тенденций стали представители целого ряда местных династий, осуществлявшие свою политику в сложной и запутанной обстановке.

История многих стран феодальной эпохи похожа на пестрый приключенческий роман — дворцовые заговоры и перевороты, взлеты и падения удачливых кондотьеров, неустанное перекраивание удельными правителями лоскутного одеяла политической карты страны в собственных эгоистических интересах. Такова история и Средней Азии IX—XII вв. Как и в Западной Европе, номинальным духовным и политическим главой в мусульманском мире считался наместник бога на земле — багдадский халиф. Верноподданные правители смиренно именовали себя «клиентами повелителя правоверных» или даже просто «сборщиками налогов», что отнюдь не мешало им сохранять полную самостоятельность, а при случае и посягать на власть и жизнь багдадской марионетки. Правда, никому из восточных владык не удалось достичь такого выдающегося успеха, как авиньонское пленение пап.

Вместе с тем история средневековой Средней Азии имеет одну отличительную черту. В Западной Европе политическая ситуация тасовала обычно привычную колоду герцогов и маркграфов. В Средней Азии, неподалеку от которой проходила граница между земледельческими оазисами и кочевым миром, кочевые племена выступали в качестве важного участника политической игры. Беспокойные номады, то объединяемые удачливым вождем, то просто призываемые кем-либо из соперников в междоусобной возне, нередко сами захватывали власть и становились у руля государственной машины. Однако обычно это не вносило принципиальных изменений в осуществляемую политику. Вчерашние кочевники неизбежно вставали на путь патронирования городской цивилизации, что в конечном итоге и обеспечивало политическую устойчивость новоявленным династиям.

Вместе с тем в калейдоскопе феодальных неурядиц и смут, раздиравших Среднюю Азию IX—XII вв., отчетливо выступают две основные тенденции: стремление избавиться от власти арабов и создать централизованные государственные системы. Первоначально антиарабские тенденции занимали главное место в политике среднеазиатских эмиров.

Арабских наместников на востоке халифата постепенно сменяли местные аристократы. Тесно связанные с различными слоями страны, они быстро добивались значительного влияния. Обеспокоенные халифы на первых порах пытались замедлить этот процесс. Прославленный герой сказок Шахерезады Гарун ар-Рашид даже приказал как-то перебить членов одного знатного хорасанского семейства, долгое время числившихся у него в интимных наперстниках. Но повернуть события вспять было уже невозможно. В Хорасане теперь прочно утверждаются на посту наместников Тахириды.

Первый из них — Тахир ибн Хусейн явно хотел превратить свои владения в самостоятельное государство. Не прошло и года с начала его правления, как в мечети в пятничных молитвах «случайно» перестало упоминаться имя халифа. Тайная полиция халифата действовала быстро и решительно, и вскоре Тахир неожиданно умер. Его смерть породила слух об отравлении. И официально халиф уже не решился затронуть могущественный род. Хорасанским наместником он утвердил сына Тахира — Абдуллу ибн Тахира (828—844).

Этот энергичный человек много сделал для упорядочения системы налогообложения, борясь с лихоимством сборщиков налогов, разорявших одновременно и крестьян, и государственную казну. С целью улучшения торговых путей и обороны страны в целом ряде мест по его указанию выросли укрепленные торговые станции — рабаты. Но отнюдь не внешние враги являлись главной угрозой для развивающейся страны. Корыстолюбивое местничество мелких феодалов было основным препятствием на пути прогресса и процветания. Правители уделов в той же мере не считались с государственными интересами и сюзеренитетом хорасанского наместника, в какой он сам третировал багдадских халифов. Поэтому всякий раз, как в стране устанавливалась новая династия, ее наиболее дальновидные представители неизменно вступали на путь борьбы с сепаратистскими тенденциями.

Особенно ярко это проявилось в период деятельности Саманидов (900—999). Первоначально Саманидов в качестве уездных наместников назначали Тахириды. С течением времени их положение все более укреплялось. Четыре брата — сыновья Асада ибн Самана — в первой половине IX в. стали наместниками Ферганы, Самарканда, Шаша (район Ташкента) и Усрушаны (район к северо-востоку от Самарканда). Главные области Мавераннахра, за исключением Бухары, оказались таким образом в руках одной семьи. С ослаблением власти хорасанского наместника в Бухаре утвердился Исмаил ибн Ахмед, правнук основателя династии Саманидов. В 838 г., разбив армию своего брата Насра (по старшинству главы рода), Исмаил подчинил своей власти весь Мавераннахр, а с 900 г.— Хорасан. Энергичный правитель приступил к устройству обширной державы. При этом главное внимание он уделял созданию регулярной армии и централизованного государственного аппарата.

Опора новой династии — гвардия — формировалась из гуламов (покупных рабов тюркского происхождения). Существовала детально разработанная система продвижения по службе этих среднеазиатских ландскнехтов. В течение первого года их обучали как пеших воинов и под страхом наказания им запрещалось даже тайком садиться на лошадь. Лишь на шестой год службы при благоприятных рекомендациях гулам мог занять должность начальника палатки, в которой кроме него находилось еще трое воинов. Глава тюркской гвардии считался одним из первых сановников Саманидской державы. Это войско было значительно боеспособнее ополчения, состоявшего из отрядов, приводимых местными правителями, смотрящими на общегосударственные интересы сквозь призму федерализма. Неудивительно, что Исмаил прекрасно сознавал свою роль преобразователя. Когда к нему обратились по вопросу о ремонте стен, окружавших Бухарский оазис, он гордо ответил: «Я — стена Бухары».

Налаживая работу государственного аппарата, Исмаил Саманид во многом ориентировался на систему диванов — центральных ведомств, или министерств, сложившуюся в Аббасидском халифате. Их насчитывалось десять. Один из преемников Исмаила возвел для них на главной площади даже десять специальных зданий. Главным был диван визиря — своеобразного премьер-министра восточных государей. Визирь возглавлял все центральное управление. Отдельные диваны ведали учетом доходов и расходов, составлением государственных бумаг, тюркской гвардией и почтой. Многочисленный чиновничий аппарат требовал постоянного контроля, для чего предназначался специальный диван мушрифов (наблюдателей). Центральному управлению подчинялись диваны областных центров.

Существовал и административно-фискальный аппарат, призванный способствовать нормальному функционированию центральной власти, следить за тем, чтобы «ничья голова не высовывалась из ошейника послушания». Оперативную информацию правительствам восточных государств поставляли сахиб-хабары — осведомители. Выдающийся государственный деятель Востока — визирь Низам аль-мульк указывал, что сахиб-хабары должны назначаться лично государем и получать ежемесячную плату из казны, «чтобы они действовали в душевном спокойствии». Правда, и сам Низам аль-мульк понимал, что ценность такой системы государственных