Каракумы: заря цивилизации - Вадим Михайлович Массон

большого пожара, второй просто забросили, и он превратился в оплывшие руины. Главное здание храма, приподнятое па платформе, имело широкий портик, ведущий в четырехколонный зал. В глубине зала таилась небольшая дверь в замкнутое помещение — святая святых пенджикентских храмов, возможно, реликварий (не исключено, что тут хранилась статуя божества). Но ни то, ни другое не дожило до наших дней. Стены зала украшены монументальными фресками, а сам зал с трех сторон обрамлен обходным коридором. Обширный двор перед главным святилищем вмещал многочисленные толпы верующих. От водоема в центре его в полуденный зной веяло приятной прохладой. Вход во двор был оформлен широким портиком или, по среднеазиатской терминологии, айваном. Паломника сразу же встречали глиняные рельефы на стенах храма. Украшенные живописью и скульптурой пенджикентские храмы восхищали древних и восхищают современных путешественников. Правда, пилигрим VII в. мог, побеседовав с храмовым служкой или присмотревшись к ходу богослужения, составить вполне четкое представление о местном символе веры. Ныне же на эту тему нет единого мнения и в среде специалистов. Скорее всего, в Средней Азии в это время исповедовался главным образом один из вариантов зороастризма, но процветали и культ огня, и культ поклонения различным божествам. В некоторых городах при одном жертвоприношении закалывалось до тысячи баранов — вероятно, в честь весьма почитаемого божества. Наверное, отдельные области имели своих излюбленных покровителей. На стене одного из храмов Пенджикента сцена оплакивания усопшего божества.

Парадные глиняные рельефы на айване того же сооружения — скорее всего отражение в искусстве культа многоводного Зеравшана — основы процветания Согда. Спиральные завитки, окрашенные в синий цвет,— бурные всплески полноводной реки с бугристыми берегами. В воде резвятся всевозможные рыбы, дельфины, а из подводного грота высунул голову отвратительный дракон. Эти традиционно подражательные образы восходят к весьма древним и, территориально далеким канонам. Впрочем, они вполне в духе господствовавших эстетических концепций раннесредневекового Согда. Несмотря на несколько претенциозный декоративизм, храмы были украшением пенджикентской земли.

Однако искусство в эту эпоху вовсе не замыкалось в плену дворцовых и культовых строений. Посетим дом знатного согдийца в одном из больших кварталов, огражденном четкими линиями улиц, неподалеку от религиозных центров города. (В каждом квартале 5—6 таких домов.)

Внутри дома можно различить узкие коридорообразные помещения, перекрытые массивными сырцовыми сводами, каморки для прислуги, своеобразную лестничную клетку, ведущую на второй этаж или на крышу дома, богатый парадный зал площадью до 80 м². Его перекрытие поддерживают четыре деревянные колонны, украшенные богатой резьбой. В таких же залах других домов встречаются деревянные статуи. Так, в одном из домов обнаружена обуглившаяся скульптура танцовщицы, чья вычурная поза близко напоминает произведения индийского искусства. Вдоль стен тянулись глиняные суфы — своеобразные помосты для гостей. Прямо напротив входа суфа расширялась до размеров небольшой площадки — видимо, на этом почетном месте сидел сам хозяин. Многокрасочная роспись (обычно в три яруса) покрывала стены зала сверху донизу. В большинстве своем это не декоративные фрески, а остросюжетные сцены, нередко связанные между собой единой нитью повествования. Первоначально даже трудно было разобраться в этом троекратном нагромождении фигур и событий, и, лишь постепенно освоившись, зрители начинали узнавать на стенах гигантские иллюстрации к популярным сказаниям и литературным произведениям. Каждый дом гордился своими, как правило, оригинальными живописными полотнами. Такие богатые дома сосредоточены в восточной части города. Жилища, расположенные на юге пенджикентского шахристана, также отличались большими размерами, но залы с фресками отсутствуют. По-видимому, местные горожане не могли еще позволить себе подобной роскоши.

Примечательно, что в домах нет никаких признаков их деления на мужскую и женскую половины. Знатные согдийки пользовались значительными правами, принимая равноправное участие в основных развлечениях того времени. В росписи мы видим этих аристократок и на царских пирах, и на загородных верховых прогулках.

Заезжие путники имели возможность не только любоваться претенциозной роскошью быта пенджикентской знати, но и приобрести какой-либо сувенир на намять о посещении согдийского города. Многочисленные лавочки-мастерские теснились вдоль магистральных улиц. Здесь производились и шелковые ткани, и металлические изделия. Ремеслами занималось и население пригорода. В домах-усадьбах изготовлялись вина, обрабатывались стекло и металл. Хозяин каждой усадьбы специализировался в каком-либо отдельном виде производства, реализуя свой продукт на городских рынках. Деньги достаточно высоко ценились в процветающем городе. Около двух тысяч монет найдено при раскопках Пенджикента, причем иногда в небольших кладах, заботливо припрятанных владельцами. Несмотря на трагическую гибель города, разграбленного завоевателями, при раскопках обнаружены и драгоценные перстни, и различные украшения. Чего стоит один золотой брактеат с изображением волчицы, Ромула и Рема. Судя по ряду деталей, он — произведение рук местного мастера, следовавшего импортным образцам.

Итак, почти все стороны жизни согдийского общества раскрыли исследователям своеобразные Помпеи.

Сокровища искусства, сохранившиеся в глиняных руинах Пенджикента, на первых порах вызвали у археологов восхищенное изумление. «Морем согдийской живописи» назвал Пенджикент один из исследователей. Зарождались даже сомнения — уж не имел ли он какого-либо особого значения, являясь, скажем, чем-то вроде культового центра всего раннесредневекового Согда? Однако с каждым годом становилось все ясное, что Пенджикент — обычный город. Изящные фрески, богатая резьба по дереву то и дело встречались при раскопках самых различных памятников VI —VIII вв. Даже в небольшом замке Балалык-Тепе на юге Узбекистана стены главного зала оказались покрытыми изображениями пирующих вельмож. Пора первых восторгов и удивлений прошла, наступил период углубленного изучения. В буквальном смысле слова из-под земли вставала новая, ранее неизвестная школа согдийской живописи.

Как мы уже говорили, искусство в Пенджикенте вышло за рамки храмов и дворцов, и это определило круг его сюжетов, которые в основном носят светский характер. Культовые сцены крайне редки. Вероятно, к их числу принадлежит следующая: на фоне городской стены в катафалке покоится тело усопшего с короной па голове. Над ним в безутешной скорби склонились плакальщицы с распущенными волосами. На переднем плане семь полуобнаженных фигур. Люди рвут па себе волосы и надрезают в знак траура мочки ушей. Атмосфера печали создается цветовой гаммой — приглушенными красновато-коричневыми тонами. Исследователи предполагают, что умерший, подобно египетскому Озирису,— божество, олицетворяющее погибающую и вновь возрождающуюся природу. О том, что в Согде происходили подобные культовые церемонии, свидетельствуют и некоторые сообщения письменных источников.

Но больше всего пенджикентские художники любили жанровые сцены. Особенно интересен героический цикл, запечатленный в интерьере парадного зала одного из богатых домов. Герой повествования в великолепном вооружении, на темно-красном коне, в сопровождении четырех спутников сражается с чудовищем-драконом