Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

С другой стороны, тех, кто дал слабину, оказалось так много, что этим количеством нельзя было пренебрегать без размышлений этического характера. Предположим, по бумагам выходило самое страшное — человек отрекся от Христа и принес жертву гению императора. Но что мы знаем о его обстоятельствах? Может быть, его сломили угрозы или пытки — а имеем ли мы полное право ждать от всех до единого, что они будут адамантами? Может быть, он без всякой трусости принял тяжелое решение, что и для его семьи, и для общего дела все-таки будет полезнее его жизнь, хотя бы и купленная страшной ценой? Может быть, он и не совершал формального отречения, а только получал, благодаря подкупу или просто снисходительности судебно-следственных органов, справочку о том, что, мол, благонадежность гражданина Кая установлена, — а таких случаев было великое множество? Или вот, допустим, епископ, который вроде бы согласился сдать властям «запрещенную литературу», но подсунул им сочинения каких-нибудь гностиков или алхимические трактаты, — он кто, волк в овечьей шкуре или все-таки отчасти добрый пастырь, компромиссом спасающий свою общину?

Что делать со всеми этими людьми, как оценивать их присутствие в общине — это был вопрос мучительный и совсем не праздно-теоретический. Конечно, сам факт отречения по идее обречен был вызывать даже не столько негодование, сколько мистический ужас: друг Божий взял да и предал своего Искупителя. Но ведь один рыбак из Галилеи тоже трижды публично отрекся от Христа, однако потом получил ключи Царства Небесного. Кай не просто смертен, Кай должен бы предпочесть мученическую гибель, для него же Христос — жизнь, а смерть — приобретение (Фил. 1:21). И все же — «то был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо»[30].

К середине III века, после гонений императора Деция Траяна, церковь в целом пришла к соображению, что отрекшихся все-таки надо — пусть после долгого и суровейшего покаяния — принимать в полноценное общение. А во время чумы, например, идти на еще большие снисхождения. Но тут возник ригористский протест. Сначала в Риме, где пресвитер Новациан восстал против избранного в 251 году папы Корнилия под предлогом того, что епископ-де слишком мирволит отщепенцам. Отступничество, учили Новациан и его единомышленники, — преступление против Бога, а потому и простить его, возможно, только Бог и в состоянии; церкви здесь делать просто нечего, потому что для нее все эти преступники — раз и навсегда отрезанный ломоть. В дальнейшем (и это очень важно) новациане стали считать, что и вообще любой смертный грех безусловно ставит человека вне церкви: он может коснеть в беззаконии, а может и исправиться, ан нет, поздно — он не имеет никакого права участвовать в богослужении, он потерян для своих собратьев и, уж конечно, ни под каким видом не может принимать сан.

Новациане, гордо именовавшие себя katharoi, «чистыми», только умножались по мере того, как гражданская история ставила «малое стадо» перед новыми вызовами и новыми компромиссами. В 420-е годы уже христианский император Феодосий II фактически объявил их вне закона, но кое-где в провинциях новациане существовали до VII века. Догматика догматикой, но для многих понятнее и привлекательнее простые дисциплинарные положения: мы блюдем абсолютную чистоту рядов, в этом наша устрашающая сила и наша устрашающая правда, и никаких полумер тут быть не может.

В начале IV века из все той же распри родился второй раскол, причем куда более бурный. Формальная причина была вроде бы скучной: христиане Карфагена перессорились после очередных выборов местного епископа около 310 года. Но оппозиция быстро пришла к все тому же лозунгу: нельзя иметь дело с соглашателями и отступниками — и приобрела массовую поддержку. Если верить блаженному Иерониму, на сторону раскольников, выбравших своим епископом берберийца Доната, «перешла вся Африка»[31].

Имперские власти пытались было решить дело миром, но донатисты сначала вели с ними диалог с позиции силы, требуя признать их единственно законной христианской конфессией Северной Африки. А потом вообще отказались иметь дело с кесарем. В 346 году Донат надменно ответил очередным эмиссарам из столицы: «Какое дело императору до церкви?»[32]

Причем гонения-то отходили в прошлое, и у масс на уме были совсем другие предметы — обнищание, кризис хозяйственного уклада, неадекватность системы налогообложения. Донатисты не просто блюли возвышенную чистоту одежд, но парадоксальным образом слились со странным, бунташным, широко простонародным движением так называемых циркумцеллионов. Те боготворили мученичество как принцип и потому жаждали собственной смерти — а с тем пускались в отчаянные мероприятия, например, объединяясь в буйные шайки и нападая то на поместья богачей, то на «официальные» храмы. Странный этот симбиоз только выигрывал от того, что центральная власть за морем все хирела и хирела, — и понадобилась вся полемическая и организаторская мощь св. Августина, епископствовавшего в африканском же Иппоне, чтобы сокрушить донатистов. Правда, с опорой на государственный аппарат (не зря же, мол, начальник носит меч (Рим. 13: 4)), в последнем усилии обрушивший на раскольников полицейские меры.

Полностью к середине V века ни донатизм, ни новацианство истреблены не были, они еще почти два века вели все более призрачное и все более подпольное существование и в конце концов тихо вымерли. Но уцелел сам их посыл — более того, без этого посыла другим было бы Средневековье. Ведь проявился у этих раскольников прежде всего страх перед миром, которому христианство открывалось все шире. Не хотим компромиссов, не хотим полутонов, не хотим иметь дело с иерархией, которая заигрывает с властями, не хотим обмирщаться. Короче говоря, не хотим быть частью религии столь массовой, что она вынуждена идти на все новые уступки.

Это ведь только один лик того протеста — формализованные сообщества «чистых» со своими епископами, пресвитерами и так далее. Вторым стало монашество, движение одиночек, в том же праведном негодовании бежавших спасаться от мира в пустыню.

Конечно, и монашество со временем институционализировалось; конечно, по поводу новациан и донатистов церковь нашла взвешенный ответ: мы не сообщество святых, мы сообщество слабых и грешных людей, даже если никто из нас не кадит перед бюстом язычника-кесаря. Это Бог свят и совершенен, но милостив — а потому и нам нужно прощать