В тихих омутах. Промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931) - Андрей Владиславович Виноградов
Так, например, в 1842 году – через шесть лет после указанного министерством «дедлайна» на перенос вредных заведений за городскую черту – лифляндский, курляндский и эстонский генерал-губернатор сообщал, что Курляндское губернское правление не имеет возможности выполнить предписание о переносе вредных заводов и фабрик за черту города Митавы (ныне латвийская Елгава):
Должно принять в рассуждение, что сии заведения учреждаются не вверх по рекам и не слишком далеко от оных. Хотя и вне города можно было отыскать два места, принадлежащие городу, кои могут быть уступлены для сказанной цели и находятся не вверх по реке Дрикее и не слишком далеко от оной, но места сии, как вообще ближайшие, состоящие из низменных окрестностей города Митавы, подвержены ежегодным наводнениям рек, посему в нынешнем их положении не могут быть употреблены для обустройства.
Министр ответил, что сносить заведения из‑за отсутствия для них подходящего места не следует и можно оставить их на прежних местах до тех пор, пока такое место не найдется. Судя по жалобам Курляндской врачебной управы, решить эту проблему в обозримые сроки не удалось. Впрочем, в тех случаях, когда генеральные планы городов предусматривали наличие подходящих промышленных зон, а заводы продолжали стихийно возникать посреди жилых кварталов без надлежащего контроля и разрешений, министерство было непреклонно. Так произошло, например, с мыловаренным заводом в Самаре: построенный «с словесного будто бы дозволения бывшего самарского городничего» еще до того, как губерния была учреждена, завод некоторое время ускользал от государственного ока, но первый же самарский губернатор счел необходимым донести о нем в Петербург как о «вредном для здоровья жителей» и получил указание «завод тот перенести за черту города». Та же законодательная база лежала в основе масштабного проекта по переносу всех нефтеперерабатывающих заводов из города в окрестности Баку в 1873 году, когда по указу кавказского наместника 143 предприятия были снесены за счет владельцев и отстроены заново в промышленной зоне, которая скоро стала печально известна под названием «Черный город».
Все эти случаи практического применения ранних санитарных норм происходили в разных регионах, в разное время и имели разные результаты, но у них была важная общая черта: судьба «вредных» заводов и фабрик всегда решалась в диалоге между губернаторами и МВД. Горожанам, страдавшим от порчи воды, и промышленникам, которые могли лишиться своих предприятий, оставалось лишь покорно наблюдать за ходом чиновничьей переписки. Тот факт, что общественность является заинтересованной стороной и ее представителей следует привлекать для эффективного решения возникающих конфликтов, далеко не всегда казался очевидным.
Практика согласования санитарных мер в отношении заводов и фабрик с окружающим населением начала формироваться только ближе к 60‑м годам XIX века, накануне реформ местного самоуправления. Это видно на примере инициативы тверского губернатора графа Баранова, который в 1860 году поручил Тверской строительной и дорожной комиссии разработать планы новых промышленных зон в окрестностях уездных городов Ржева, Осташкова, Корчевы и Новоторжка для переноса в них промышленных заведений. Предложение губернатора вполне укладывалось в прошлые предписания МВД, однако план, поступивший на согласование в Хозяйственный департамент министерства, вызвал у вице-директора неожиданный вопрос: «По какому случаю предположено перенести сказанные заведения с занимаемых ими ныне мест и были ли на существование оных жалобы со стороны городских обывателей?» Губернатор сообщил в ответ, что «заводы эти Губернским начальством признаны <…> опасными в пожарных случаях и вредными для здоровья городских обывателей», но теперь такое объяснение МВД не устраивало: оно сообщило, что
указанное в ст. 408 [Устава строительного] недозволение строить в городах вредных чистоте воздуха фабрик и заводов относится именно до благосостояния и спокойствия жителей каждого города, от которых, однако же, в рассматриваемой ныне переписке нет никакого положительного отзыва по сему.
Формулировка 408‑й статьи и практика ее применения в первой половине XIX века показывают, что изначально никто не вкладывал в нее приписываемого содержания, но, по-видимому, на определенном этапе она была переосмыслена: отныне поводом для разбирательств стало не «усмотрение» губернаторов, а недовольство местных жителей.
Невзирая на справедливость этого подхода, он скорее привносил хаос в дело борьбы с промышленным загрязнением, чем пользу: оставалось неясным, кто имеет право говорить от лица жителей города и каким образом должна быть выстроена коммуникация между ними, губернским правлением и МВД. Издержки такой неопределенности хорошо видны на примере заводов в уездных городах Тверской губернии. Инициативу в подготовке ответа Хозяйственному департаменту МВД здесь перехватило многочисленное купечество, которое составило обстоятельные тексты писем и организовало сбор подписей под ними. В письмах утверждалось, что деятельность заводов и фабрик приносит местным жителям сплошные выгоды и не доставляет никаких неудобств, что предприятия никак не влияют на качество воды, и более того – что работа на кожевенных заводах укрепляет здоровье. Получив подобные отзывы, Министерство внутренних дел ожидаемо решило оставить ходатайство Тверского губернского правления без последствий.
Существовавшие в дореформенной России судебная система и городское общественное управление мало способствовали вовлечению общественности в процесс решения санитарных проблем. В городах все еще действовали созданные при Екатерине II общие и шестигласные думы, которые были напрямую подчинены губернским правлениям, не располагали собственными бюджетами и не являлись серьезной политической силой, пользуясь среди современников репутацией «безгласных». Довольно архаичной была и судебная система, которая отличалась особенной медлительностью, излишней формализацией и не предусматривала состязательности. Учитывая тесную связь между борьбой против промышленного загрязнения, общественным порядком и политической культурой, реформы Александра II открыли новый этап в этой истории, создав пространство для диалога между разными социальными группами в рамках публичного судопроизводства и их общего диалога с государственной властью посредством новых городских дум и земств.
В 1864 году император начал реформу судебной системы, сделавшую российских промышленников намного более уязвимыми перед недовольством общественности, чем раньше. В результате реформы судебные учреждения были разделены на общие и мировые суды, причем вторые избирались на три года в земских избирательных собраниях. Решения мировых судов можно было обжаловать только в Правительствующем сенате или на мировых съездах, которые, как правило, проводились ежемесячно и собирали вместе судей определенного округа для рассмотрения апелляций. Система мирового суда, таким образом, оказалась отделена от исполнительной власти, ни губернская администрация, ни министерства не имели прямого легального влияния на нее. Главной слабостью российских мировых судов была весьма ограниченная подсудность: они могли рассматривать только те дела, наказание по которым предусматривало штраф в размере до трехсот рублей, арест сроком до трех месяцев и тюремное заключение не дольше одного года. Однако этого было вполне достаточно, чтобы оказывать давление на владельцев и управляющих промышленных
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр.