В тихих омутах. Промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931) - Андрей Владиславович Виноградов

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр. дискуссию между экономическими историками, которая наиболее активно велась в 1950–1970‑х годах. Тезис об «отсталости» дореволюционной российской экономики активно поддерживали советские историки, поскольку он позволял обосновать историческую необходимость революции 1917 года и подчеркнуть успехи советской индустриализации. Такой взгляд нашел поддержку и в западной историографии: по утверждению Малкольма Фалькуса, несмотря на все усилия царского режима Российская империя вплоть до 1913 года оставалась самой бедной среди великих держав по уровню дохода на душу населения и одной из самых нищих стран Европы. Пол Грегори, будучи сторонником более оптимистичного подхода, предлагал избегать «ловушки единичных свидетельств» и уделять больше внимания таким показателям, как рост объема продукции и производительности труда – с этой точки зрения Российская империя уверенно занимала лидирующие позиции на континенте. К 1913 году она почти сравнялась в Великобританией по объемам производства, значительно превзошла Францию, в два раза обогнала Австро-Венгрию и достигла 80% производства Германии. Экономическая теория Александра Гершенкрона может отчасти примирить эти две концепции: он считал экономическую политику дореволюционной России в целом провальной, но доказывал, что отсталые страны могут значительно преуспеть в промышленном производстве, даже если оно растет в противовес сельскому хозяйству и доходам населения.

Несмотря на различие общих оценок экономического развития Российской империи в сравнении с другими мировыми державами, успех отдельных отраслей российской промышленности был несомненным. К началу ХX века три из них – пищевая, текстильная и металлургическая (включая машиностроение) – составляли почти 80% всего денежного оборота заводов и фабрик империи, занимая более трех четвертей рабочих в стране (см. табл. 1). В 1900 году больше половины всей нефти в мире было добыто в Бакинской губернии, отечественные производители владели российским рынком нефтепродуктов и конкурировали за европейский. Во второй половине XIX столетия промышленность занимала все более значимые позиции в жизни России, формируя соответствующие сообщества и ландшафты: перефразируя Юргена Остерхаммеля, если к 1917 году значительная часть российских территорий выглядела иначе, чем в 1870‑м, то главной причиной произошедших изменений, несомненно, была промышленность.

Промышленность позднеимперской России концентрировалась не только по отраслевому, но и по географическому признаку. К концу XIX века треть всех новых крупных корпораций располагалась в Москве и Санкт-Петербурге, а остальные две трети распределялись среди пятнадцати крупных региональных центров, причем доля последних постепенно росла. Данные, представленные в таблице 2, также рисуют картину высокой географической концентрации производительных сил: десять губерний, расположенных в европейской части России, давали более 60% всего оборота промышленных предприятий империи, такой же была средняя доля отдельных отраслей в экономике индустриально развитых регионов.

Таблица 1. Распределение заводов и фабрик Российской империи по отраслям в 1900 году (сост. по: Gregg A. Factory Productivity and the Concession System of Incorporation in Late Imperial Russia, 1894–1908)

В индустриальном отношении европейская часть поздней Российской империи представляла собой несколько промышленных центров, разбросанных на расстоянии сотен километров друг от друга. Богатое наследие народных обрабатывающих промыслов в сочетании с новыми технологиями привело к динамичному развитию текстильной промышленности в центральных губерниях, прежде всего Московской и Владимирской, с которыми конкурировали производители Петрокова и Лодзи – «польского Манчестера». В 1844 году началось постепенное промышленное освоение «страны вечного огня» – Бакинского нефтяного месторождения, вылившееся в нефтяной бум 1870‑х годов и появление первых крупных российских нефтяных корпораций. В юго-западных губерниях, расположенных на территории современной Украины – Киевской, Харьковской и Херсонской, – простирались обширные поля свекловицы, снабжавшие сырьем местные сахарные заводы, которые по объемам производства уступали только немецким и соперничали с производителями тростникового сахара.

Таблица 2. Распределение губерний по объемам промышленного производства к 1900 году (сост. по: Gregg A. Factory Productivity and the Concession System of Incorporation in Late Imperial Russia, 1894–1908)

География промышленных центров Российской империи в целом совпадала с картой самых загрязненных ее территорий, жители которых становились наиболее активными приверженцами борьбы за введение контроля над санитарным состоянием предприятий. В то время как небольшой текстильный завод на окраине империи мог полоскать в реке окрашенные ткани и сливать в нее отработанные воды, не причиняя больших неудобств своим соседям, в Центральном промышленном округе схожие операции проводили около полутора тысяч фабрик, делая непригодной для бытовых нужд воду многих рек и озер. В одних только Киевской и Харьковской губерниях более восьмидесяти сахарных заводов регулярно промывали угольные фильтры, убивая рыбу в водоемах и отравляя почву токсичными соединениями (подробнее об этом рассказывается в главе 5). Отсутствие конкретного виновника и необходимость улучшения условий окружающей среды становились главными стимулами к выработке системной экологической политики.

В то же время взгляд на промышленность с экологической перспективы неизбежно преломляет экономическую географию, основанную на сухих статистических данных. Решающее значение в борьбе с промышленным загрязнением имело не столько количество предприятий, их технологическое устройство и возможность его усовершенствования, сколько социальное окружение, осознание им своих прав и способность отстаивать их в диалоге с государством.

Главная причина, по которой конфликты из‑за промышленного загрязнения на заре индустриализации были особенно многочисленны и трудноразрешимы, заключается в том, что они происходили в широком пространстве правовых лакун, не урегулированных специальными правилами, нормами и узаконениями. Их постепенное сужение под влиянием общественного недовольства и растущей судебной практики – один из ключевых нарративов в истории борьбы с загрязнением.

Вопреки ожиданиям, Российская империя вовсе не была страной, категорически отстававшей от европейских государств в области санитарного законодательства: как и во многих из них, первые акты против промышленного загрязнения окружающей среды здесь появились в начале XIX столетия. Они были крайне размытыми и неточными, однако эта черта тоже была свойственна не одной только России – промышленное загрязнение везде оставалось малоизвестным и слабо управляемым феноменом. Тем не менее европейские страны активно пытались взять его под контроль: по словам Алана Корбена, законотворческий и регулятивный процесс, вызванный «промышленными беспокойствами» (les nuisances industrielles), был частью более широкого стремления к контролю и наблюдению, отмеченного Мишелем Фуко. В этот период государство видело своей целью не столько устранение или снижение уровня загрязнения, сколько установление своего надзора за ним, что объясняет в том числе и российскую политику в этом направлении.

Действительно, как в России, так и в других западных государствах появление важных законодательных актов в области борьбы с загрязнением совпадало с периодами активных политических трансформаций. Исследуя французское законодательство, Женевьева Массар-Гильбо выделяет несколько рубежных дат в его истории: наполеоновский декрет 15 октября 1810 года «О фабриках и мастерских, издающих вредный или неприятный запах» («Relatif aux manufactures et ateliers qui repandent une odeur insalubre ou incommode») и закон «Об опасных и неудобных заведениях» («Relative aux etablissements dangereux ou incommodes») от 19 декабря 1917 года с некоторыми существенными преобразованиями посередине, в 1851 году; при этом законы не просто дорабатывались и совершенствовались – в начале и конце долгого XIX столетия они основывались на разных философиях. Как будет видно далее, эти вехи имеют много общего с эволюцией российского законодательства.

Первый в российской истории указ, запрещавший порчу воды фабричными сточными водами, увидел свет в 1803 году, когда император Александр I вернулся из очередного путешествия по «обозрению городов» и «нашел, что во многих из них полиции не имеют должного наблюдения за опрятностию и чистотою». В этой связи он объявил гражданским губернаторам о необходимости принимать через полицию систематические меры по поддержанию чистоты, заострив внимание на нескольких наиболее важных проблемах. В их числе впервые оказались заводы и фабрики, количество которых в черте российских городов значительно выросло в предшествующие годы:

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр.