Бывший муж. Есть ли второй шанс? - Мэри Кац

Я хватаю огнетушитель обеими руками. Тяжеленный. Боже, сколько же он весит? Наверное, килограммов пятнадцать. В фильмах же показывают, что он пушинка. Пыхчу, перехватываю поудобнее и начинаю осторожно двигаться по проходу. Хорошо, что он буквально в двух шагах от входа и сильно увлечён тем, что материт бедного Славика. А он, между прочим, в каком-то научном институте работает. В очках ходит.

Моё сердце колотится где-то в горле. Ладони намокают, ноги дрожат, в голове — белый шум. «Ты справишься, Ника. Ты справишься. Баба Тамара тебя пирожками кормила. Ты в долгу».

Половица скрипит под ногами.

Вот же гадство!

И незнакомец резко поворачивается. Я успеваю заметить холодные серые глаза. В них словно нет удивления и страха. Только лёд и, кажется, лёгкое любопытство: что за идиотка сейчас зайдёт с огнетушителем?

— Получи, гад! — зажмуриваюсь и жму на рычаг.

Пена вырывается густой, едкой струёй. Прямо в его лицо. Прямо в эти ледяные глаза. Он кашляет, ругается — отборным матом, который я даже повторять не буду. И отпускает Славу. Я кричу бабе Тамаре, чтобы бежала, но она уже оказывается у выхода. Славка толкает меня в бок, от неожиданности теряю равновесие и падаю прямо на этого незнакомца.

— Ну, что, лапонька, готовься. Ты пиздец, как попала!

Сейчас…

— Как оказалось, эта милая бабушка Тамара была наркоторговкой. Специально к таким наивным дурочкам, как я, подкатывала. Пирожками кормила, чаем поила, под крылышко забирала. Чтобы потом на иглу подсадить или заставить по мелким точкам ворованное перевозить. А Слава совсем ей не сыном оказался, и уж тем более не ученым. Обычный распространитель, который синтезировал эту дрянь в ванной. Из ученой степени у него только то, что он наркоту мог варить.

— Ого, — произносит Олеся. — Что было дальше? Демид тебя отпустил?

— Ага. Отпустил, — фыркаю в ответ. — В прокуратуру.

Я делаю глоток чая из чашки, которую Олеся принесла из своего кабинета. Чашка белая, с тонким золотым ободком и какой-то витиеватой надписью на английском, которую я даже пытаться не буду переводить. Типа: «Любовь не та, что смотрит друг на друга, а та, что смотрит в одном направлении». Или: «Настоящая любовь — это когда тишина не режет уши». Что-то такое, отчего у нормальных людей теплеет в груди, а у меня, циника с огнетушителем, только глаз дёргается.

— Как оказалось, у него там друг работал. Ну, он и решил меня так весело разыграть. Представляешь, сижу я в коридоре, жду своей участи, а мимо в наручниках Славку ведут. И он мне подмигивает. Подмигивает, представляешь?

Олеся прикрывает рот рукой, лишь бы не засмеяться. Но глаза уже блестят.

— И чем кончилось?

— Ничем, — пожимаю плечами. — Объяснительную написала, три часа там просидела, пришла домой, тряслась весь вечер. А через пару дней Демид, вместо того чтобы всё рассказать, вместо того чтобы извиниться, притащил мне… угадай что? — я нервно постукиваю пальцем по чашке.

— Не знаю, — Олеся уже не скрывает улыбки.

— Огнетушитель. Красный. С бантиком. И записку: «На память о нашей первой встрече. Ты знаешь, что делать, если вдруг опять решишься помочь». Нет, ты представляешь этого идиота? Мне восемнадцать, я трясусь, нервничаю, а он решил меня так мило разыграть.

Олеся смеётся. Откидывается на спинку кресла, запрокинув голову назад.

— Это… это по-своему романтично, — наконец выдавливает она.

— Романтично? — я округляю глаза. — Ты считаешь, что огнетушитель с бантиком — это романтично?

— А что делать, если я с Маратом живу, — она разводит руками. — Напомню, что они лучшие друзья, именно поэтому мы решили вас познакомить. Марат очень ценит дружбу с Демидом. Они вместе долгое время бок о бок были. У него романтика — это когда он пришёл, взял и добился своего. Он всегда прёт как танк, напролом. Через мою маму, через брата, через все преграды. Как привык брать крепость штурмом, так и со мной напирал.

Я вздыхаю. Провожу пальцем по ободку чашки.

— Ну, мы всё равно разошлись, так что это не наш с Демидом случай, — говорю я тише. — У нас всё сложнее.

— Мы тоже разошлись, если ты помнишь, то я даже развелась с ним, а сейчас снова замуж за него собираюсь. Мы разошлись, потому что не умели разговаривать, — спокойно произносит Олеся, моя новая начальница и хороший друг.

Она и хотела меня познакомить с надёжным мужчиной, за спиной которого я и дочка были бы, как за каменной стеной, но увы. Немного просчитались, потому что этой «надёжной каменной стеной» оказался мой бывший муж, который ещё и о дочери не знал.

— Мы просто не умели этого делать, — продолжает Олеся. — Говорить друг с другом, слышать друг друга, уступать. Сейчас всё иначе, но упущенного времени не вернуть.

Я горько усмехаюсь.

— Олесь, мы с ним не то что разговаривать, мы… — я замолкаю, подбирая слова. — Он всегда знал всё лучше всех. Профессия у него, видите ли, такая. Он привык командовать, привык, что все слушаются. И меня пытался переделать. Я, между прочим, из-за него уволилась с первой работы, потому что он решил, что мой руководитель — «подозрительная личность». Она, видите ли, слишком часто мне домой звонила, а он взял и проверил её по своим базам. И знаешь, что он мне предъявил? — Олеся снова улыбается, пожимая плечами. — Что у неё муж — бывший уголовник. И всё.

— А она знала, что он проверял?

— Ей один из подчинённых Демида позвонил и спросил, когда ей удобно приехать и дать показания. Я уволилась на следующий день, — делаю глоток чая в попытке успокоиться. — И это ещё цветочки. У него пунктик на моей безопасности. Ты не представляешь, до чего это достало. Я не могла задержаться на пару минут. Не могла перейти дорогу в неположенном месте. Однажды я купила себе красную помаду, а он узнал, где я её приобрела, и устроил проверку косметического магазина, потому что «там было что-то не так с документами». Он же вёл дело на основателя фирмы. Представляешь? Мы тогда неделю не разговаривали. Ну, он получил тогда пирогом по лицу, — добавляю я, улыбаясь воспоминанию.

Олеся хмурится.

— Тортом же? Вчера же был торт.

— Вчера торт, — киваю