Эскортница поневоле - Элен Ош

И тут я заметил. В её руке телефон.

Она заняла свое место, положила мобильный рядом с тарелкой. Демонстративно. Медленно, с вызовом, будто говорила: «Ну давай. Забери. Попробуй». Я видел это в её глазах, с искрой, которая разгоралась, когда она испытывала меня на прочность.

Я мог бы промолчать. Взять паузу. Показать, что мне всё равно. Но это было бы слабостью. А я не привык быть слабым. Особенно перед женщиной. Особенно той, которая смотрит на меня так, будто я не босс, а мальчишка, к которому она снизошла.

— Оставляй, Мирослава, — сказал я спокойно. — Телефон. Оставляй себе.

Она не ожидала. Мелькнула быстрая, почти незаметная растерянность, но я успел её поймать. Ротик приоткрылся, потом губы поджались. Она пыталась скрыть удивление. Не получилось.

— Но учти, любые звонки тебе выйдут боком. Хочешь испытать, каков я в гневе? Давай.

Она смотрела на меня. В глазах уже не вызов, а нечто другое. Расчёт? Страх? Интерес? Я не мог разобрать, но мне нравилось это выражение. Напряжённое, живое. Не маска, которую она надевала с ледяным спокойствием.

— Детка, я не тот, с кем играют в кошки-мышки. Запомни.

Она молчала. Секунду. Две. Потом отвела взгляд. Первая победа не моя, но и не её. Ничья. Телефон остался лежать на скатерти. Перемирие. Временное, хрупкое, но оно было.

Однако она взяла себя в руки быстро. Снова посмотрела на меня.

И тут началось.

— Даниил Романович, — голос спокойный, но в нём уже искрит. — Вы, конечно, подготовились основательно. Узнали размер моей одежды и обуви. Даже бирки не срезали, чтобы я не сомневалась. Косметика, украшения. Потрясающе!

Она перевела взгляд на блюда.

— Но до медицинской карты руки не дошли?

Я приподнял бровь.

— Вы хоть знаете, что у меня непереносимость лактозы? И аллергия на большую часть того, что здесь стоит?

Плавным, почти театральным жестом она обвела рукой стол.

— Творог. Молоко. Клубника. Персики. Всё это мне нельзя.

Она говорила быстро, с сарказмом, не скрывая раздражения. Глаза сверкали.

Я слушал. Молчал. Впитывал каждое слово.

Чёрт.

Это вторая пощечина. Точнее, уже третья. Пусть ментальная на этот раз. Но размазала. И ведь права. Я не подумал. Вообще не подумал о том, что ей можно, а что нельзя. Считал, что знал о ней все. Но то, что она не переносит молоко…

Я усмехнулся про себя. Вот тебе, Даниил Романович, просчёт. И какой! Она не упустила момента, чтобы ткнуть носом.

— Но ночью я проглотила бутерброд с творожной массой, потому что умирала с голоду. Там, кстати, творогом и не пахло. Сплошная химия. А хлеб я вообще не ем.

Она замолчала. Смотрела на меня. Ждала реакции.

Я выдержал паузу. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, Мирослава. Учту.

Она встала, собираясь демонстративно выйти из-за стола.

— Я не буду это есть. Извините.

— Сядь, — сказал я тихо.

Голос не повысил, но железо в нём было.

Она замерла. Смотрела на меня. В глазах и злость, и нежелание подчиняться. Но она села.

В дверях уже стояла Мария, бесшумная и невозмутимая.

— Переделай завтрак. Учитывая медицинские показания Мирославы.

Мария кивнула и исчезла.

Я смотрел на неё. Глаза в глаза.

Видишь? Всё для тебя. Я умею слушать. И исправлять ошибки.

Бросил взгляд на часы. Пора. Дела не ждут.

— Сегодня вечером ужин. Серьёзные люди. Мои партнёры. Как я и говорил.

Как я и обещал, что она лично увидится с начальником местного отделения полиции. Не соврал. Только не уточнил, что начальник — мой должник.

Она молчала. Удивительно. Смотрела на меня.

— Ты помнишь свою задачу, Мирослава?

Ее губы скривились в язвительной ухмылке.

— Быть красивой и молчать, Мирослава. Запомни.

Я видел, как в ней закипало очередное возражение. Молчать эта зараза не будет. Это я уже знал. Но вдруг? Хотя бы раз? Хотя бы на пару часов?

Не надеялся. Но попробовать стоило.

— Готовься, — сказал я. — За тобой придут.

Выходя, я не оглянулся. Но спиной чувствовал её тяжёлый, холодный, пронизывающий взгляд.

Но когда-то она перестанет сопротивляться. Я буду ждать. Потому что она того стоит.

Кошка. Царапающаяся, кусающаяся, никогда не замолкающая. И чёрт возьми, мне это нравилось.

Мария появилась в столовой с новым подносом почти сразу после того, как хозяин вышел. Омлет без молока, свежие овощи, рисовая лепёшка. Это выглядело так аппетитно, что желудок предательски заурчал. Кроме бутерброда с «химической» творожной массой, во рту не было ни крошки.

Экономка, извиняясь за утреннюю оплошность, достала блокнот и принялась уточнять: рыбу можно? мясо? какие фрукты? какие овощи? Я перечисляла механически и думала о том, что стоило расцарапать лицо Аргунову и устроить скандал, чтобы меня услышали. И то услышал не он, а Мария. Она записала, кивнула, ушла, и я осталась одна.

Омлет оказался нежным, тающим на языке, без той противной молочной нотки, от которой у меня всегда начинало урчать в животе. Овощи хрустели, рисовая лепёшка была тёплой и мягкой.

Я ела медленно, почти не чувствуя вкуса, потому что мысли были заняты другим: вечером ужин, партнёры Аргунова. А я понятия не имею, как одеваются эскортницы в таких случаях. Что в его понимании «быть красивой»? Соблазнительно? Вызывающе? Или статусно, дорого, без пошлости?

В комнате я положила телефон на тумбочку. Маму предупредила, она успокоилась. Других звонков не было. Баранов молчал. Интересно, чем он занимается? Ищет выходы, как уплатить долг и вернуть жену, или… А смогу ли я вообще вернуться к нему после того, что произошло? После того, как моё тело предало меня в руках другого мужчины?

Решила пока об этом не думать. Какой смысл тыкать пальцем в небо. Вот выберусь отсюда, тогда и найду ответы на вопросы, а пока я открыла гардеробную.

Платьев было много. Синее я уже надевала. Красное слишком вызывающее. Я не шлюха… хотя теперь я эскортница. О боги! Как же это противно. Слово, которое он бросил мне в лицо, теперь прилипло к моей коже, как вторая, грязная, чужая оболочка.

Перебирая вешалки, я наткнулась на чёрное платье. Коктейльное, с открытой спиной: смелый разрез, но умеренный. Не вульгарно. Нечто среднее, нейтральное, но с шиком. Чтобы не привлекать лишнего внимания, но и не выглядеть белой вороной в стае этих «партнёров».

Я выбрала его. Примерила. Село идеально. Он не ошибся с размером ни тогда, ни сейчас. От этой мысли стало одновременно тошнотно и почему-то