Эскортница поневоле - Элен Ош

Внизу снова остановилась, пытаясь вспомнить дорогу. Вчера, когда Мария вела меня в комнату, мы прошли мимо гостиной. Кухня, кажется, была где-то там, в противоположной стороне от главного входа. Пошла на ощупь, держась одной рукой за стену, и почти сразу уловила слабый запах кофе и специй.

Кухня оказалась огромной и тёмной, как пещера. В углу тихо гудел холодильник. Я открыла дверцу. Свет ударил в глаза, выхватив из темноты ряды продуктов. Сыр, овощи, зелень, какие-то баночки. И красная рыба на отдельной полке. Красивая. Дорогая.

Но я не успела ничего взять.

Звук. Звенящий. Как лёд в бокале.

Ручка холодильника выскользнула из пальцев, и дверца захлопнулась сама собой, погружая кухню обратно в темноту. Медленно, очень медленно, я обернулась.

Силуэт в дверях. Лунный свет высветил фигуру. Не в костюме. Не в той броне, в которой он ходил днём. Свободная светлая футболка, спортивные штаны. Волосы чуть взлохмачены, будто провёл по ним рукой и забыл причесаться. В руке стакан. Лёд звякнул, когда он сделал шаг.

Аргунов.

Два часа ночи. Какого чёрта он не спит?

Он сидел в кабинете, просматривал бумаги, отдавал мысленные приказы, думал? О чём? О делах? Обо мне? Не знала. И не хотела знать. А я едва не вломилась туда, среди ночи. Во был бы номер!

— Проголодалась?

Голос ровный, спокойный. Без усмешки, без издевки. Констатация факта, от которой почему-то становилось ещё хуже.

— Вы не дали мне поесть, — ответила я. Старалась, чтобы голос не дрожал. Кажется, получилось.

Он сделал ещё шаг, поставил бокал на стол. Лёд снова звякнул, и в тишине кухни этот звук показался оглушительным.

— А оргазм не был столь сытным?

Жар залил щёки. Я почувствовала, как краснею: от стыда, от злости, от того, что он вообще имеет право задавать такие вопросы. Но не отвела взгляд.

— Я ещё не всю вашу кровь выпила, чтобы насытиться.

Он замер. Секунду. Две. Потом коротко усмехнулся, словно нехотя. Я не ожидала от себя такого. Кажется, он тоже.

— Садись, — сказал он.

И щёлкнул выключателем. Кухню залил мягкий, приглушённый свет. Он подошёл к холодильнику, открыл. Достал не то, что я ожидала: не колбасу, не сыр. А тонко нарезанную красную рыбу, творожную массу в прозрачной баночке, свежие листья салата. Всё это выложил на разделочную доску.

— Чего встала? Садись, говорю.

Я села за стол.

Он работал быстро, но аккуратно. Намазал хлеб творожной массой, сверху уложил листья салата, а на них несколько ломтиков рыбы. Получилось красиво. Прямо как в дорогом ресторане. Тот, кто вчера угрожал привязать меня к столбу посреди двора, сейчас делал мне бутерброд, достойный фотографии в кулинарном блоге.

— Мне нужен телефон, — сказала я, пока он разрезал бутерброд пополам.

— Зачем?

— Мама будет волноваться. Я должна ей позвонить. Сказать, что я в поездке. Что связь плохая. Что звонить буду нечасто.

Он молчал, аккуратно укладывая половинки на тарелку.

— Ладно? — я смотрела на его руки, на то, как он спокойно двигается, будто не было ничего. — Чёрт с вами, я ваша заложница. Но у меня есть мама. И она имеет право знать, что я жива.

Он поставил тарелку передо мной. Рядом стакан с соком.

— Один звонок, — сказал он. — Завтра утром.

— Хорошо.

Я подхватила с тарелки бутерброд. Надкусила. Вкусно. Несмотря ни на что это было вкусно.

Он не смотрел на меня. Вытер руки бумажным полотенцем, взял стакан с остатками виски.

— До завтра, Мирослава.

Развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Я осталась одна.

После его ухода я доела, выпила сок и даже вымыла за собой тарелку и стакан, поставив на сушилку.

А с ним можно договориться. Если знать как.

Медленно выдохнула. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё, похожее на надежду. Или это самообман?

Сознание возвращалось медленно: не рывком, не через тревожное «где я?». Через ощущение тепла под одеялом и странной, непривычной лёгкости в теле. Глаза ещё были закрыты, но внутренний барометр, тот самый, что безошибочно определяет час утра даже без часов, уже подсказывал: проспала. Сильно проспала.

За окном, сквозь плотные шторы, пробивались настойчивые, бодрые голоса птиц, совсем не ранние. Те самые, что обычно врываются в сознание уже тогда, когда солнце давно поднялось и пора бы вставать, а ты всё лежишь, собираясь с мыслями.

Я позволила себе спать так долго, сколько не позволяла никогда. Даже когда студенческие дипломы были сданы, гонорары получены, а обязательства выдохлись, я всё равно вставала рано. Жаворонком была. Всегда. Но сегодня… сегодня организм взял своё.

Перевернулась на спину, с наслаждением потянулась всем телом, чувствуя, как мышцы отзываются приятной истомой. Одеяло сползло ниже. Сорочка, бледно-голубая, шёлковая, скользила по коже. Чужая, но теперь уже почти своя. Приоткрыла глаза. Потолок оказался высоким, с лепниной по краям, люстра под стать.

Я прислушалась к тишине за дверью. Дом молчал. Ни шагов, ни голосов, ни далёкого звона посуды. Словно я здесь одна. Но это обман: внизу, наверняка, уже суетилась Мария, и, может быть, кто-то ещё. Горничная? Приходящая, скорее всего. В таких домах штат слуг не афишируют, но они есть.

А сам Аргунов? Мысль о нём пришла не сразу. Он ушёл последним из памяти, растворившись в темноте ночи. Я представила его внизу, в кабинете, или уже выехавшим по своим делам. Времени на часах я не видела с кровати. Но по птицам и этому странному, тягучему чувству где-то около девяти. Может, он уже уехал? На душе стало чуть спокойнее.

Я потянулась снова, с хрустом в позвоночнике, и поймала себя на том, что не спешу вставать. Не бегу чистить зубы, не тороплюсь на кухню. Лежу, смотрю в потолок, ни о чём не думаю. Странное, почти запретное состояние для той, кто привыкла планировать день с шести утра.

Дверь открылась без стука.

Я не сразу поняла, что это не сквозняк и не моё воображение. Повернула голову. Он уже стоял на пороге, входя в комнату с видом хозяина, которому не нужно спрашивать разрешения. Аргунов. Помяни чёрта, и он тут как тут. В костюме. Элегантном, безупречном, словно прямо сейчас на приём к министру. Никакой домашней футболки, никаких спортивных штанов. Полная броня с утра пораньше. Только царапины на щеке смотрелись чужеродно на этом лоске.

— Доброе утро, Мирослава, — сказал он, и в голосе не было ни тени вчерашнего. Спокойно. Буднично.

Я машинально подтянула край одеяла повыше. К горлу подкатила