Девятое ноября - Колин Гувер

Она поднимает на меня глаза с таким видом, словно вовсе не хочет слышать ответ – потому что и так знает, каким он будет. Только она понятия не имеет.

– Я испытал огромное облегчение. По одному-единственному жесту понял, насколько ты не уверена в себе. И раз уж ты, очевидно, не осознаешь, как чертовски красива, есть смысл попытать счастья. И я улыбнулся. Решил, что если подойду к делу с умом, то у меня есть все шансы узнать, какие именно на тебе трусики.

Как нарочно, в этот момент не раздается ни звука: ни машин, ни птиц, вокруг вообще никого. Жду, как она отреагирует, и это самые долгие десять секунд в жизни. Я успеваю пожалеть о сказанном – надо было следить за языком.

Фэллон откашливается и встает со скамейки. Я не двигаюсь – интересно, она все-таки бросит своего фейкового парня?

Сделав глубокий вдох, она поворачивается ко мне:

– Мне еще вещи собирать сегодня. Хороший бойфренд предложил бы помочь.

– Помочь тебе собрать вещи? – выпаливаю я.

Она небрежно дергает плечом:

– Давай.

Мама всегда была для меня кумиром, примером для подражания. Я бы хотела стать такой, как она. В конце концов, она семь лет терпела отца – за такое любая достойна награды.

Когда мне предложили главную роль в сериале, мне было всего четырнадцать, и мама не сразу согласилась. Она горько сожалела о том, куда завела отца его карьера: обретя славу, он превратился в совершенно другого человека. Мама рассказывала, что раньше отец был прекрасным мужем, но, как только его лицо прочно обосновалось на телеэкранах, он стал невыносим. Девяносто третий год возвестил гибель их брака, взлет его карьеры и появление на свет первого и единственного ребенка – меня.

Естественно, когда я начала сниматься, мама сделала все возможное, чтобы звездная болезнь обошла меня стороной, и установила достаточно жесткие правила. После работы на площадке меня ждал еще целый список домашних дел. Нет, мама не была строга ко мне – просто относилась как к обычному подростку независимо от моей популярности.

А еще она не разрешала встречаться с мальчиками, пока мне не исполнилось шестнадцать. Помню, за первый месяц после дня рождения я сходила на три свидания с тремя разными парнями – отлично провела время! Двое снимались вместе со мной, и мы уже пару раз обжимались с ними в гримерке. Третий был братом моей подруги. Однако неважно, нравились мне действительно эти парни или нет, после каждого свидания мама считала своим долгом прочитать мне лекцию о том, что нельзя влюбляться, пока не разберешься в себе: не поймешь, кто ты на самом деле и чего хочешь от жизни. Она до сих пор твердит мне это, хотя я даже на свидания не хожу.

После развода мама запоем читала книги по саморазвитию – все, что касалось воспитания детей, брака и женской идентичности. Из прочитанного она вынесла, что самые серьезные изменения происходят в сознании женщины в возрасте от шестнадцати до двадцати трех, и теперь больше всего боится, что именно в этом промежутке я в кого-нибудь влюблюсь, потому что тогда не научусь любить себя саму.

Мама познакомилась с отцом, когда ей было шестнадцать, а ушла от него в двадцать три, так что, думается мне, эти возрастные рамки во многом связаны с ее собственным опытом. Мне же только восемнадцать, и каких-либо серьезных планов у меня нет, так что я без особых усилий следую маминым советам. Пусть думает, что это ее заслуга – мне не жалко.

Забавно, как мама верит, будто есть некий волшебный возраст, когда наконец понимаешь, что к чему. Надо, однако, признать, что одно из моих любимых выражений принадлежит именно ей: «Ты никогда не найдешь себя, если забудешься и растворишься в ком-то другом».

Мама никакая не знаменитость, она не сделала карьеры и даже за любимым человеком больше не замужем. Но она всегда оказывается… права. Именно поэтому я прислушиваюсь к каждому ее слову, какими бы бредовыми ни казались ее идеи. Она ни разу не дала мне плохого совета. Так что Бентону Джеймсу Кесслеру, пускай он словно сошел со страниц любовных романов, которыми я зачитываюсь, ближайшие лет пять ничего не светит.

Хотя это не отменяет того факта, что меня так и тянуло залезть ему на колени прямо там в парке и пробраться языком поглубже ему в рот. Когда он назвал меня красивой, я еле сдержалась. Стоп – не просто красивой, а чертовски красивой!

Да, он слишком уж идеален, так не бывает: наверняка у него куча недостатков и дурацких привычек. И все же не могу отказать себе в удовольствии провести с ним остаток дня. Я уезжаю в Нью-Йорк, но мало ли? Вдруг еще удастся запустить язык ему в рот? Утром мне казалось, что сегодняшний день будет самым трудным за последние два года. Кто же знал, что годовщина худшего события в моей жизни примет такой приятный оборот?

– Двенадцать, тридцать пять, решетка.

Бен предложил отвезти меня домой, и я диктую ему код от ворот. Он заезжает внутрь и паркуется рядом с машиной моей подруги.

– Должна кое о чем тебя предупредить, прежде чем мы войдем.

Бросив взгляд на дом, Бен с тревогой в глазах поворачивается ко мне:

– Только не говори, что живешь с настоящим бойфрендом!

Я смеюсь:

– Куда уж мне! Живу я с Эмбер, а учитывая, что парней я никогда не приводила, она сто процентов завалит тебя вопросами. – Не знаю уж почему, но перед ним мне легко в этом признаваться.

Бен как ни в чем не бывало обнимает меня за плечи и ведет к двери.

– Если решила притвориться, что мы всего лишь друзья, – ничего не выйдет. Не позволю обесценивать наши отношения ради твоей соседки.

Со смехом идем к входу. Ловлю себя на том, что собираюсь было постучать, но в последний момент просто поворачиваю ручку. В ближайшие десять часов это по-прежнему мой дом, и стучать я не должна.

Бен пропускает меня вперед. Захожу и вижу, что Эмбер и ее парень что-то готовят на кухне. Они с Гленном встречаются больше года, и он наверняка заселится сюда, как только я уеду в аэропорт.

Стоит Эмбер заметить Бена, как ее глаза широко распахиваются от удивления.

– Привет, – жизнерадостно бросаю я, словно каждый день привожу домой незнакомых парней.

– Привет, – наконец отвечает Эмбер,