Девятое ноября - Колин Гувер

– Черт! В чем же мне идти в Шато? – Поворачиваюсь к нему, состроив недовольную гримасу. – Нельзя было просто пиццу поесть?

Он смеется и, отодвинув меня, начинает рыться в шкафу.

– Это чересчур длинное, это страшное, это простовато, а вот это слишком пафосное.

Наконец он поворачивается, держа в руках черное платье, которое я собиралась выкинуть с того самого дня, как мама его мне купила. Она постоянно дарит мне одежду – надеется, что я буду носить. Только все эти вещи не скрывают моих шрамов.

Покачав головой, вешаю платье обратно в шкаф и достаю другое – с длинным рукавом.

– Мне вот это больше нравится.

Бен снова хватает выбранное им платье и протягивает мне.

– А я хочу, чтобы ты надела это.

Отпихиваю его руку.

– Ну а я не хочу. Я уже выбрала другое.

– Нет уж. Раз я плачу за ужин, то мне решать, на что пялиться весь вечер.

– Тогда заплачу я и пойду в чем вздумается.

– В таком случае я не приду. Пойду пиццу есть.

Издаю протяжный стон:

– Похоже, у нас с тобой первая ссора.

Бен с улыбкой протягивает мне выбранное им платье:

– Согласишься надеть его, и мы помиримся прямо здесь и сейчас.

Вот упертый! Я ни за что не надену это дурацкое платье! Придется сказать ему все как есть. Устало вздыхаю.

– Это платье мне купила мама в прошлом году, когда пыталась «вернуть меня к жизни». Только она понятия не имеет, насколько некомфортно в моей шкуре. Пожалуйста, не надо меня больше уговаривать на такое – мне гораздо спокойнее, когда на мне закрытая одежда. Зачем заставлять людей чувствовать себя неловко?

Поджав губы, Бен опускает глаза.

– Ладно, – соглашается он и, разжав пальцы, бросает платье на пол.

Неужто!

– Только ты сама виновата в том, что людям неловко на тебя смотреть.

Чуть не задыхаюсь от досады: говорит прямо как мой отец! В горле начинает собираться комок, и я откашливаюсь.

– Не очень мило с твоей стороны, – тихо отвечаю я.

Бен делает шаг в мою сторону. Не хватало еще, чтобы он подошел совсем вплотную! Тем более после таких слов.

– Это правда, – говорит он.

Закрываю глаза, лишь бы не видеть рта, который произносит эти гнусные слова. Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, и тут чувствую, как Бен убирает волосы у меня с лица. От неожиданности зажмуриваюсь еще сильнее. Надо выгнать его или хотя бы оттолкнуть, но по какой-то причине я не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить хоть слово. Кажется, я даже дышать не могу.

Бен пальцами зачесывает мне волосы назад, открывая лицо.

– Ты прячешь лицо, потому что не хочешь, чтобы тебя разглядывали. Думаешь, будет лучше, если носить длинные рукава и высокие воротники. Ты ошибаешься.

Этими словами он словно бьет мне прямо в солнечное сплетение. Не открывая глаз, отстраняюсь. Кажется, я сейчас расплачусь, хотя сегодня и так уже пролила достаточно слез из-за дурацкой годовщины.

– Фэллон, людям неловко на тебя смотреть не из-за шрамов. Им неловко, потому что ты всем своим видом даешь понять, что не надо этого делать. Уж поверь, ты из тех, на кого смотреть как раз хочется. – Он проводит пальцами по моей щеке, и я содрогаюсь от его прикосновения. – У тебя выдающиеся черты лица. Знаю, звучит сомнительно, но это комплимент. – Теперь его пальцы скользят по моим губам. – А эти губы… Любому мужчине интересно, какие они на вкус, а женщины с завистью пожирают их глазами, потому что, будь у них губы такого цвета, им бы никогда не пришлось пользоваться помадой.

У меня вырывается не то смешок, не то всхлип, однако я так и не решаюсь открыть глаза. Будто окаменев, жду его следующего прикосновения, его следующих слов.

– Плюс такие длинные и настолько красивые волосы я видел всего у одной девушки – Абиты. Я тебе про нее уже рассказывал. И хотя целуется она классно, все равно даже в подметки тебе не годится.

Бен откидывает волосы мне на спину. Он стоит очень близко и легко может заметить, как часто я дышу. Господи, как же не хватает воздуха! Я словно высоко в горах очутилась.

– Фэллон… – зовет Бен. Взяв меня за подбородок, он поднимает мое лицо к себе. Открываю глаза и вижу, что он гораздо ближе, чем казалось, и смотрит мне прямо в глаза. – Людям хочется тебя разглядывать. Уж поверь – я один из них. Только все в тебе так и вопит: «Отвернитесь!» Что же еще им остается? Никому, кроме тебя, и дела нет до пары шрамов на лице.

Как бы мне хотелось ему верить! Тогда жизнь не казалась бы настолько бессмысленной. Может, я даже на прослушивание сходила бы и занялась наконец тем, что, по мнению мамы, должна делать каждая девушка в моем возрасте, – искала бы свое «я» вместо того, чтобы пытаться от себя убежать. Черт возьми, да я даже одеваюсь не как мне нравится, а так, чтобы никого не испугать своим видом!

Бен опускает глаза на мою рубашку, и лишь сейчас я понимаю, что он тоже тяжело дышит. Подняв руку, он расстегивает верхнюю пуговицу, и я резко втягиваю носом воздух. Бен не сводит глаз с моей рубашки, а я с его лица. Его пальцы принимаются за следующую пуговицу, и, готова поспорить, я слышу судорожный вздох. Понятия не имею, что он делает, и мне страшно – вдруг он первым увидит, что́ у меня под рубашкой, но остановить его я не смогла бы даже при всем желании.

Расправившись с третьей пуговицей, он поднимает на меня глаза, и я вижу в них тот же страх, что испытываю сама. Бен расстегивает рубашку до конца, не отводя взгляда, и тогда я опускаю глаза. Под рубашкой пока виднеется только полоска кожи, так что я еще не чувствую себя раздетой, а Бен уже тянет руки к вороту, и я снова зажмуриваюсь. Не хочу видеть его лицо, когда он поймет, насколько сильно обожжено мое тело – почти вся левая половина. Шрамы у меня на щеке – лишь цветочки по сравнению с тем, что скрывается под одеждой.

Бен медленно стягивает с меня рубашку, и чем больше открывается его взгляду, тем сложнее мне сдержать слезы. Хуже момента не придумаешь! Однако, справедливости ради, слезы редко бывают вовремя. Я слышу тяжелое дыхание Бена. Слышу, как он едва сдерживает вскрик, когда снимает с меня рубашку. Хочется оттолкнуть его, закрыться, спрятаться – именно этим я и занималась последние