Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

Мужчина уходит крадучись, несомненно, за пузырями с ферментированным мёдом, и то, что он не задвигает тяжёлую занавеску для уединения, приводит меня в ярость.

Я вскакиваю и задергиваю складки через дверной проём.

Вернувшись к Элли, я снова беру её за руку.

— Тебе нужно вытужить послед.

Она слишком слаба, так что мои слова — лишь воздух, и я знаю, что будет дальше, потому что уже видела это прежде. В течение дня девушку поглотит инфекция, которая уже укоренилась в её утробе, но я всё равно достану для неё лекарство.

И это предел моих возможностей. Элли уже достаточно настрадалась в этой жизни, и если я спасу её от могилы, это не будет проявлением доброты с моей стороны.

— Я облегчу твою боль, — выдавливаю я сквозь сжатое горло.

Заглянув в холодные, влажные складки своего плаща, я достаю маленький нож из кожаного чехла на поясе. Чувствую искушение сделать им ужасные вещи.

Если бы у этого зверя не было яиц, многие проблемы были бы решены.

Вместо того чтобы отправиться за кузнецом, я с дрожью пускаю нож сквозь серую резиновую пуповину. Затем я хватаю первое попавшееся одеяло и накрываю Элли. Она стонет, когда грубая шерсть касается её окровавленной кожи, и я бормочу что-то успокаивающее. Затем снова смотрю на младенца. Такие совершенные черты: маленький носик и изящные губы, щёчки, которые были достаточно полными, чтобы он мог выжить. Моя месть — моя радость тому, что кузнец был лишён того, чего он так жаждет, словно сыновья — единственное на свете, что имеет ценность. Но его стремление к желаемому виду потомства так и будет стоить жизни моим сёстрам в нашей деревне.

У лежанки лежит туника, разорванная пополам, как будто Элли порвала её в схватках. Я заворачиваю остывающего младенца в её складки и развлекаю себя фантазией о том, что смогу достойно похоронить останки в Месте Упокоения. Но прошло много лет с тех пор, как кто-либо осмеливался зайти так далеко за пределы стены.

Я не знаю, что случится с этим драгоценным сосудом, который уже утратил искру жизни. То же самое касается и тела Элли, и горе, которое я чувствую, настолько глубоко, словно они — моя родная кровь. В своей изоляции я обнаруживаю, что мои чувства легко связывают меня с деревенскими жителями, хотя все они не признают меня.

— Мои девочки… — шепчет Элли.

Убирая нож, я сосредотачиваюсь на её расслабленных губах. У неё отколот передний зуб — это что-то новое.

— Я обеспечу их безопасность. — Я снова беру её за руку, кровь и пот сливаются на наших ладонях, когда я произношу свою клятву. — Они отправятся к Провидицам.

Храм Провидиц известен тем, что принимает брошенных женщин. Девочки и племянница будут в безопасности там, с предсказателями, в которых я не верю. По крайней мере, их стена крепка и надежна.

— Он никогда… не допустит этого.

Мои глаза поднимаются к кончику носа Элли.

— Ты знаешь, что я могу видеть, да?

— Да, — отвечает она слабо. — И что… ты можешь сделать. Но смерть… не всегда… проклятие.

Я закрываю веки, осознавая, что мы с ней на одной волне. Я не спасу её так, как могла бы.

— Тогда будь спокойна. Мучения от его рук скоро закончатся, и когда придёт его время, я позабочусь о том, чтобы твои прекрасные дочери и его племянница были приняты в храм.

На её лице появляется вспышка удивления, но она быстро меркнет.

— Обещаешь…?

— Клянусь своим бьющимся сердцем.

Запустив руку во влажные складки плаща, я достаю сумку, которую подготовила заранее. Мар нужны травы. Но Элли нуждается в них гораздо больше. Их следовало бы заварить в чае, но на это нет надежды. Я не доверяю кузнецу, а оставаться здесь больше не могу. Кто-то может войти, возможно, с новостями о том, что произошло в таверне с мистером Кэвенишем.

Нельзя, чтобы меня видели сейчас рядом с родильным ложем ещё одной умирающей женщины. Поднимая подол плаща, я пробираюсь через слои, чтобы добраться до нижней юбки. Ножом я вырезаю квадрат тонкого хлопка размером с мою руку и использую колено как стол. Открыв горлышко сумки, я высыпаю сушеные травинки на центр квадрата. Затем сворачиваю его и завязываю углы мешочка.

— Я хочу, чтобы ты сжала его зубами и жевала. — Я наклоняюсь и помогаю ей открыть рот. — Это успокоит боль.

Я придаю форме плоский клин и отодвигаю лекарство в сторону, чтобы оно не перекрыло ей горло. Закрывая её челюсть, надеюсь, что она удержит комок на месте. Травы неразбавленные, они будут сильными, и я не хочу, чтобы Элли подавилась, если потеряет сознание…

Облегчение приходит быстро и несёт с собой краткую ауру света. На мгновение мне кажется, что Элли покидает нас, и, дав слово, я не остановлю этот процесс. Но нет, вспышка — это обман, который создает мой разум, потому что вместе с её облегчением приходит и моё собственное.

Когда Элли погружается в сон, который будет держать её на грани до тех пор, пока не остановится сердце, я вытираю слезу и осознаю, что окропила щеку её кровью. Это кажется правильным.

Я поднимаю сверток в тунике и встаю на ноги.

Нахожу кузнеца за его столом, полным костей; разложенные белые палочки — аллегория потребительства и вреда, что он сотворил за календарные дни и ночи, проведенные на некогда священной земле Анатоса. К его губам прижат пузырь, и он запачкал бороду, спеша приложиться к горлышку, которое затуманивает его разум.

Девочек не видно, и я представляю, что они где-то прячутся, в укрытии, вдали от домашнего ада. Племянница позаботится о сёстрах, и я надеюсь, что судьба кузнеца с раскалённым огнём в его кузнице придёт к нему очень скоро.

— Ты придёшь ко мне через два часа, — говорю я, укладывая мёртвого младенца на стол, прямо на кости. — У меня будут травы для неё, и ты их дашь.

Мне слишком рискованно снова входить сюда, даже в темноте. Мне плевать на кузнеца, но этих девочек нужно защитить от моего присутствия. Особенно после того, что мистер Кэвениш принёс в «Перчатку» этой ночью.

Кузнец с безнадёжностью проводит мясистой лапой по лицу.

— Значит, она ещё жива.

— Да. И ты поступишь как должно по отношению к ней.

Я наклоняюсь и смотрю на него из-под капюшона. Когда наши взгляды вновь пересекаются, как молния, разрывающая дерево, я снова ощущаю его муки, и с отвратительным удовлетворением вдыхаю его раскаленную боль.

Голос, который выходит из моих уст, поднимается из глубины